Шестое чувство

Этот огонь ничего не сжигал — он согревал… Он и не знал, что огонь может быть таким. Р. Брэдбери © Я закрываю глаза, но это не помогает. Во тьме огонь горит еще ярче. С. Коллинз © Любовь возникает, как пламя, И мы, сгорая в нем, Чудесно становимся сами Прекрасным и ярким огнем. М. Горький © ~~~ 11 декабря 2008 г.       Тут так темно. И холодно. Когда дышишь, то чувствуешь, как воздух, пропитанный сыростью и затхлостью, царапает глотку. Если дышать таким воздухом слишком долго, то есть угроза заработать плесень.       Серый туман расползается, но горизонта, края или даже стен не видно. Вокруг одна кромешная мгла, и разглядеть в ней что-либо не выходит.       Антону немного страшно. Совсем чуть-чуть.       Шорох за спиной заставляет резко обернуться, и сердце, пропустив удары, спотыкаясь ухает в пятки.       Теперь ему страшно.       Шорох повторился, но разглядеть его источник не получалось. Как бы Антон не всматривался в вязкую темень вокруг себя, он все также видел целое ничего.       В этом измерении, где отсутствует тело, и существует только твоя незримая душа с ее мыслями, желаниями и страхами, Антон чувствует себя особенно уязвимым. И все звуки, странные, клокочащие, шипящие, пугают его до седых висков.       За спиной послышался кашель. Хотя, понятие «со спины» здесь довольно абстрактно, но Шастун обернулся, сглотнул и медленно двинулся в сторону звука. Под ногами что-то хлюпало, и ноги вязли, двигаться с каждым шагом становилось сложнее и сложнее. Но Шастун шёл, стиснув зубы, и бешеный стук его сердца отдавался гулким эхом.       — Кто здесь? — тихо позвал он, едва шевеля губами.       В ответ — тишина.       Зловещая тишина, предвещающая собой будущий ужас. Антон видел такое в кино и на секунду зажмурился, отгоняя мысли. Здесь, в астрале, любая мысль может стать материальной. А убегать от собственных страхов без ног — сложно.       Стук, словно кто-то несколько раз ударил по дереву, и Шастун замирает. Каждый волос на его теле встал дыбом от липкого ужаса, который запустили по венам.       Вдалеке замаячил неяркий свет.       Сначала он казался тёплым и манящим, но с каждой секундой он становился ярче и ярче, и Антон отчетливо видел два огромных огонька, стремительно двигающихся прямо на него.       Его словно сковало цепями, а на ноги навесили кандалы. Он не мог двинуться никуда, мог лишь стоять и наблюдать, как два пылающих огня приближаются, опаляя своим жаром.       — А-А-А! — в тишине, которая словно чёрная дыра, погладила Антона с косточками, этот звук казался эхом чего-то далекого.       Два огонька приблизились максимально, и Антон почуял запах горелых волос. Яркий свет, источаемый этими огнями, ослеплял.       — Ты — последнее звено… — такой тихий шёпот, который словно проник под кожу, запуская по телу импульсы.       Антон сглотнул и, набрав в легкие побольше воздуха, попытался закричать.       — Шастун. — знакомый до мурашек голос раздался сквозь как сквозь толщу воды.       Его словно тряхнуло.       — Шастун! — громче, ближе, яростнее.       — Антон!       Парень с трудом разлепил веки, все ещё ощущая запах горелого волоса, и с трудом смог сфокусировать взгляд. Перед ним маячило лицо Арсения, искаженное беспокойством и даже страхом.       Антон зябко поежился, чувствуя, что сильно продрог, и то ощущение, липкое и вязкое, преследующее его в астрале, до сих пор не покидало его. Он моргнул ещё несколько раз, осматриваясь, и слабо представляя, где находится. Единственное знакомое очертание — это Арсений, все ещё стоящий над ним.       — Шаст, ты в порядке? — у Попова горячие руки, и он, обхватив парня за плечи, помогал ему привстать на маленьком диванчике. От его касаний кожа начала болезненно пульсировать, словно это не руки писателя, а раскалённый металл, который каплями стекал по плечам ниже.       — Вроде…       Ещё несколько минут Антон находится в том забытии, куда провалился по неосторожности. В груди что-то тревожно заныло, сминая этим чувством все остальное, как ненужный хлам. Эта тревожность, ледяными когтями вцепившаяся в бледную кожу, никуда не хотела уходить. Антон все ещё боялся, и этот страх проникал глубже и глубже под корку, заставляя его вздрагивать ежесекундно, боясь, что то ощущение Астрала может вернуться.       — Ты уснул на диване. — Арсений, убедившись, что Антон более менее пришёл в себя, аккуратно присел рядом.       Они с самого утра сидели у редактора, обсуждая новую главу, которую Арсений написал накануне. Утро плавно перетекло в день, и Серега отлучился по очень важным делам сразу после того, как его телефон несколько раз пиликнул смской.       Пока Арсений сидел за компьютером Матвиенко и сам редактировал текст, то и дело советуясь с Антоном, время перевалило за шесть часов. Серега так и не вернулся, а в выдавшийся перерыв, пока Арсений читал очередную энциклопедию, Шасту удалось вздремнуть.       Он, свернувшись клубком, как котёнок, как можно удобнее улёгся на диване и почти сразу отключился, едва голова коснулась твёрдого подлокотника. Арсений не обращал на него внимания, изредка поглядывая и улыбаясь своим мыслям, пока Антон не начал кричать.       Громко. Надрывно. В отчаянии.       И Арсений испугался этого крика. Тело парня скрючило на диване так, что непонятно, как он не сломался. Попову потребовалось долгих пять минут, чтобы растрясти его за плечи и, наконец, вырвать из кошмара.       Антон подвинулся, освобождая место для писателя, и откинулся назад. Голова неприятно гудела, и во рту остался неприятный привкус чего-то кислого. Словно перед сном Антон пил или алкоголь, или терпкий чай с лимоном.       — Ты кричал, — Арсений сидел, наклонившись чуть вперёд и сцепив руки в замок. Антон повернулся к нему лицом и не увидел привычной гримасы отвращения. Даже в глазах, все также словно покрытых тонкой коркой льда, не было того обжигающего оледенения, от которого вокруг писателя воздух становился колким и морозным.       — Так бывает. Андрей, мой сосед, первое время тоже пугался. Потом привык. Просто будит и ложится спать дальше.       — Что тебе снилось?       Арсений сам не знает, зачем спрашивает. Он зарекся не сокращать дистанцию между ними, пообещал себе не разговорить с ним на другие темы, кроме как работа и книги, но… Но ведь то, что Антон может рассказать, может лечь в основу?       Все равно, Арсений поджимал губы и злился на себя, что задаёт вопросы. Ему совершенно не хотелось знать о нем ничего, но в тоже время, ему хотелось знать все. Рядом с Антоном он словно забывал все, что хотел. Что сам себе говорил и обещал.       — Ну, скажем так, — Антон щурит зелёные глаза, и беспокойные искорки скачут в блюдцах-зрачках. — мне было жутко страшно, и я думал, что умру.       — Потрясающе. — Арсений опускает голову и прикусывает язык, чтобы не спросить.       Вокруг парня расстилался туман, и легкой дымкой проникал сначала в легкие, а оттуда, по венам, в голову. И рядом с ним все становилось словно прозрачным и несуществующим, и Арсений это ощущение пытался прогнать. Пытался найти выход из этого тумана, но чем дольше бродил, тем сильнее погружался в это. Тем дальше от него становился выход. Тем ближе к нему становился Антон.       — Ты — загадка. — Антон, до этого перебирающий браслеты на руке, снова повернулся к писателю. Тот сидел, смотрел в одну точку перед собой и выглядел… потерянным?       Антон молча ждал, что Арсений скажет дальше, но он и так уже ляпнул лишнего. Закусывал язык до боли, в шаге от того, чтобы высказаться.       — На этом все? — в голосе Антона сплошное удивление, когда Попов встаёт со своего места и идёт обратно за стол.       Матвиенко так и не возвращался и, судя по времени, уже и не вернётся. А главу верстать кому-то нужно.       — Все. Можешь ехать домой.       Шастун вопросительно выгибает бровь, глядя на писателя, который, поправив очки на носу, снова уткнулся в экран.       Тишина. Антон не знал, что ему ответить, но и уйти молча тоже не мог. Сидел на своём месте, прокручивая перстень и закусывая губы. Между ними, словно на пергаменте, на котором написана их история, образовалось троеточие. А троеточие — это следы на цыпочках ушедших слов, как писал Набоков.       — Арс, — наконец, Антон решается нарушить это молчание, становившееся все более и более невыносимым.       Но Арсений не реагировал. Антон позвал его ещё раз, и писатель медленно оторвался от чтения, смерив Антона тем самым фирменным ледяным взглядом.       В кабинете стало ощутимо прохладнее.       — Ебаный Сабзиро. — забыв то, о чем он хотел сказать, Антон резко встаёт и выходит. Дверь за ним захлопывается с характерным звуком, и от него весь лёд, что источал из себя Арсений, крошится в мелкую пыль.       Антон летит по коридору, на ходу натягивая куртку и сглатывая комок обиды, который с горечью подступил к глотке. Как бы ему не хотелось наладить контакт с писателем, как только ему казалось, что тот вот-вот растает… Арсений снова становился неприступной ледяной глыбой о которую Антон уже сточил когти.       Ему хотелось быть ближе. Ближе к этому мужчине, который одним взглядом мог заморозить, а через секунду — растворить в своих глазах, все чаще походивших по цвету на морскую волну.       Антон быстрым шагом пересёк вестибюль, бросив короткое «пока» Ире, и вышел на свежий морозный воздух.       Стоя на крыльце издательства, он закуривает и шумно втягивает дым в себя, отчего сигарета потрескивает между длинными пальцами. Он выдыхает дым, чуть горьковатый, и представляет, как вместе с ним выдыхает Арсения из себя. Из своей головы.       Этого человека и так там слишком много.       В лёгких, в сердце, в крови, в голове.       Везде Арсений-ледяной-Сергеевич.       Даже в этой зиме, щедрой на снегопады и воющие ветра, Антон везде видит Попова. И не может успокоиться.

***

окраина города. поздний вечер.       — Нам нужен этот мальчишка, — шёпот, больше похожий на тихий шелест, раздался где-то в темноте.       Вокруг — четыре серые стены, изрисованные краской, грязью и, может, даже кровью. Мужчина в чёрном балахоне стоял, подперев стену спиной, и в неярком свете костра были видны его темные глаза.       — Мы не можем просто взять и выкрасть его. — второй человек выступил из тени. Он был одет в чёрную толстовку, широкие штаны с десятком карманов и на ногах — старые изношенные берцы.       — Я сказал, — мужчина оторвался от стены и сделал шаг вперёд. У него низкий голос, бас с хрипотцой, и в желтом неярком свечении костра его седые волосы отливают золотом. — мне нужен этот мальчишка. Без него завершить дело не получится.       — Но… — мужчина пытался возражать, но тот второй сделал ещё один шаг вперёд и поднял руку ладонью вперёд.       — Никаких но! — эхом раздалось по всему зданию. — Мальчишка должен быть у меня до следующего полнолуния. У нас больше нет времени ждать.       Мужчина стукнул носком тяжелого ботинка по бетону и мотнул головой в знак несогласия.       Но снова спорить не стал.       Пламя с хрустом пережевывало сухие ветви и бумагу, и оба, как заворожённые, смотрели на пляшущие языки пламени.       — Смотри, — мужчина в балахоне рукой указал на костёр. — пламя само тебе показывает.       Второй слегка нахмурил кустистые брови, но послушно пригляделся. Ничего, кроме хаотичного движения молекул во взаимодействии с кислородом, он не увидел. Но судя по лихорадочному блеску в глазах его союзника, тот в этом завораживающем танце видел нечто большее. И это нечто ему очень нравилось.       — Я хочу видеть мальчишку.       — Примс, ты уверен?       — Да.       Мужчина в тёмной стеганой куртке с сомнением смотрел на того, кто стоит в капюшоне, затем шумно выдохнул, понимая, что спорить с ним — бесполезно.       — Будь по твоему.       Они вместе затушили костёр и вдоль стены двинулись в сторону выхода.

***

7 декабря 2008 г.       В огромном, даже по меркам Арсения, здании издательства нетрудно потеряться. Поэтому он почти не злится на Антона, когда тот снова блуждает по этажам в поисках нужного кабинета. Почти, потому что с Антоном по-другому не выходит. С ним либо «слишком», либо «почти», потому что до отметки «никак» Арсений не мог себя заставить дойти. Не мог стать равнодушным. Впервые для себя.       Арсений бредет по коридору, всматриваясь в каждого встречного и пытаясь вспомнить, где находится кабинет Шеминова. Для него, как одного из самых крупных писателей издательства, выделили отдельный кабинет. Стас проводил там большую часть времени, даже больше, чем за написанием очередного пошлого романа. Эти трехсотстраничники, где основной сюжет Стас вертел на хую главного героя в прямым смысле этого слова, выходили с периодичностью раз в два месяца. А в перерывах между ними Стас занимался саморекламой и разработкой курсов для начинающих властителей пера, как он сам их называл.       Останавливаясь возле кабинета, на золотой табличке которого было написано «Станислав Шеминов», Арсений стучится. За дверью слышится копошение, но никто не спешит открывать, и когда Попов занёс руку для того, чтобы постучать повторно, дверь перед ним распахнулась.       — А-Арсений Сергеевич, — Ира неловко улыбалась, пытаясь поправить выбившуюся из брюк блузку. Попов выгнул бровь, смекая, что скорее всего застал Стаса и Иру за чем-то, что тот обычно описывает в своих рассказах на десяток страниц.       Арсений промолчал. Сделал шаг в сторону, пропуская девушку, которая вся покраснела и не знала, куда деть глаза. Лишь бы не смотреть сейчас на Попова, от которого в одно мгновение стало слишком холодно.       — О, Сеня, заходи. — Стас сидел за большим столом, сложив руки на подлокотники стула, и улыбался.       Арсений поморщился, как будто только что съел целый лимон, и зашёл в кабинет, плотно закрыв дверь. Помещение представляло собой комнату с большим окном, и все свободные участки стен были увешены рамками, в которых были вставлены рецензии критиков, вырезки из газет, грамоты и фотографии. Арсений едва удержался, чтобы не закатить глаза.       — Ты что-то хотел?       Попов усаживается на стул, закинув ногу на ногу, и выжидающе смотрит на коллегу. Тот, спохватившись, лезет по ящикам стола.       — Да-да, один момент. — Стас открывал и закрывал ящики, перебирая десяток бумаг, пока не нашел конверт, на котором калиграфическим шрифтом было выведено имя Арсения.       — У меня юбилей, — мужчина улыбается во все тридцать два зуба, да так ярко, что солнце за окном на мгновение померкло. Арсений жмурится и принимает конверт, сразу разворачивая.       О каком именно юбилее говорил Стас, Арсений понятия не имел. Если бы у того был день рождения, то Попов бы непременно это знал, как минимум из-за того, что Добровольский заставил бы всех скидываться на подарок от издательства. Милая традиция, которую они соблюдали уже несколько лет.       Арсений разворачивает листок бумаги, скользит взглядом и пытается сохранить невозмутимый вид. Стас покорно ждёт, постукивая пальцами по столу. Прошло достаточно времени с того дня, где Попов публично высказался о своем отношении к Шеминову и его работам, и можно было бы об этом забыть. Можно было бы, если бы это был не Шеминов.       — Я даже не знаю, — закончив читать, Арсений поднимает голову и смотрит неуверенно. Стас приглашал его на званый ужин в честь выхода его юбилейной двадцатой книги, и, судя по тому, как было написано приглашение, Шеминов сам лично заморочился. Не то специально для Арсения, не то действительно писал для каждого индивидуальное приглашение.       — Нет, Сеня, я не приму отказа. — Стас привстает на стуле и двигается ближе. У него приторный парфюм, который должен был подчеркнуть статусность и доход, но на деле — лишь безвкусие в выборе духов. Арсений морщит нос.       — Я попрошу Антона, чтобы он внёс тебя в график, и постараюсь приехать.       Желание появляться на светском рауте имени Шеминова ровнялось нулю. Дело даже не в том, что это мероприятие тех масштабов, которое Арсений всячески избегал всю сознательную жизнь, и даже не в том, что эту вечеринку закатывает Стас.       У Арсения действительно в последнее время мало времени. Слишком мало, потому что он занят написанием новой книги, которая поглотила его полностью.       — Знаю я, как ты постараешься. Но, пожалуйста, будь другом. Там будет все издательство, даже твоему Антону уже выслал приглашение.       Арсений вскинул голову и уперся взглядом в хитрые карие глаза, которые Стас имел привычку щурить, и его взгляд больше походил на лисий.       — Хорошо, Стас, я тебя услышал.       Он встает, чтобы уйти, оставляя конверт на столе, но Стас окликивает его.       — Спасибо, Арс. — Шеминов встает, чтобы закрыть за Поповым дверь, — ты не пожалеешь.       Арсений кивает, и нутром чует, что пожалеет. Он уже жалел, что согласился прийти, и теперь, помимо забот о собственной книге, ему нужно думать о том, как бы не проспать и не пропустить юбилей. Когда Арсений выпустит свою двадцатую книгу, максимум, как он это отметит — засядет в своем большм загородном доме около камина и будет весь вечер растягивать бокал дорогого виски. Но никаких пышных банкетов, никаких пошлых приглашений, где в каждой строчке — литр пафоса, никого сборища из представителей СМИ. Ничего такого, без чего Стас, видимо, не мог жить.       Арсений спускается на первый этаж, сталкиваясь с Ирой около лифтов, но даже не обращает на неё внимания. Девушка, при виде писателя, вся поджалась и снова залилась краской.       Стоя около терминала с кофе, Арсений ждёт, когда приготовится первый напиток и ловит взглядом каждую фигуру в лобби. Сегодня людей было особенно много, и среди прочих, Арсений видит Добровольского с женой, которые что-то обсуждают с кем-то третьим.       Этот третий, по виду больше походивший на бездомного, чем на человека, с которым может общаться главный редактор и управляющий огромного бизнеса, вызвал у Арсения смутные чувства. Черные штаны с множеством карманов, стеганная куртка, местами протёртая, и сбитые на носах старые берцы. Арсений наблюдал за ним, силясь понять, что этот человек забыл в издательстве. На представителя СМИ или агента от другого издательства мужчина не был похож. Да и на человека, который хоть как-то интересуется литературой, тоже.       Автомат с кофе издал громкий звук, и Попов дёрнулся, подхватывая первую из двух чашек кофе.       Матвиенко ждёт его в одиннадцатом кабинете, уже прислав пару обеспокоенных смсок.       Арсений засовывает чуть мятую купюру в автомат, выбирает «латте» и оборачивается, но там, где только что стояли Паша, Ляйсан и таинственный незнакомец, уже не было никого.

***

13 декабря 2008 г.       — Арсений, это важно. Костюм — это важно!       Шастун сидит на кожаном диванчике в одиннадцатом кабинете, пьёт горький американо из автомата на первом этаже и хмурится. Хмурится, потому что уже полтора часа пытается обьяснить писателю: на званый ужин у Шеминова идти в футболке и джинсах нельзя. Это же светское мероприятие, как никак. Даже Шастун это понимает.       — Я не надену костюм. — Арсений упирает руки в бока и смотрит так яростно, что у Антона по спине пробегает холодок. Опять этот взгляд, холодный до ожогов на теле.       — Арс, ты должен. — выдыхает Антон, не в силах больше спорить с Арсением-бараном-Сергеевичем. Тот упрямо стоял на том, что не будет подчиняться дресс-коду на мероприятии, на которое он даже идти не хочет.       — Должен? — мужчина мечется по кабинету из угла в угол, не находя себе места не то от возмущения, не то от волнения.       — Да, должен. — повторяет за ним парень и встаёт. Арсений, который в этот момент был к нему спиной, не заметил его, и, круто развернувшись на пятках, почти вырезался в грудь студента. Тот тихонько охнул и замер, глядя на писателя сверху вниз.       Попов выглядел особенно уставшим. В последние дни ему пришлось мотаться по городу, ведь у Антона началась сессия, и часть его метаний по городу с документами и заданиями вернулись к Арсению. Тот, уже прилично отвыкший от этого, чувствовал себя загнанным в мыло жеребцом.       — У тебя мешки под глазами. — Антон хмыкает, подмечая это, и Арсений смущенно отводит глаза. Стоит ещё немного, а потом делает шаг назад и отворачивается к окну.       — Из-за твоей сессии…       Но договорить он не успел. Дверь распахнулась и в кабинет, взъерошенный, влетел Матвиенко. Его глаза лихорадочно блестели, и каждое его движение, будь то шаг в сторону писателя, или вздох, были рваными.       Антон обеспокоенно нахмурился, не понимая причины такого волнения редактора, а тот молча метнулся сначала к своему столу, переворачивая все бумаги и ища что-то определенное. Арсений вопросительно выгнул бровь и переглянулся с Антоном, который только пожал плечами.       — Серёг?       Матвиенко буркнул что-то неразборчивое себе под нос и, выхватив из стопки рукописей одну конкретную, покинул кабинет также стремительно.       Антон проводил мужчину вопросительным взглядом, но то состояние возбуждения, в котором пребывал редактор, легко передалось мальчишке. Он дёрнул плечом, словно сбрасывая это наваждение, но руки предательски задрожали.       Арсений снова отвернулся к окну, предпочитая разглядывать серый зимний пейзаж, всем своим видом словно говоря: я не хочу больше это обсуждать.       — Арс, на один вечер. Несколько часов. Один раз. — Антон сделал шаг вперед, чувствуя, как расползается ледяная корка по паркету.       — Антон, я уже всё сказал. — устало вздыхает писатель, но Антон и не думал так просто сдаваться. Напротив, он сделал ещё в шаг вперед.       Их разделяло ничтожно малое расстояние, которое, если бы оба хотели, преодолели бы с легкостью. Но постоянно кто-то из них… Морозился.       Арсений спиной чувствовал, что парень приблизился, но даже не обернулся. Обернуться означало признать: «Да, Антон, я тебя слышу и слушаю», а сейчас, чувствуя, на какой тонкой грани он балансирует, Арсений пытается максимально отдалиться. Хотя бы на это мгновение вздохнуть свободно и полной грудью, потому что рядом с Антоном воздуха постоянно не хватало.       Словно тот своим пламенем выжигал его. Полностью. До последнего кубометра.       — Ты — всё, а я нет. — в его голосе слышится едва уловимая усмешка, и Арсений понимает, что Антон знает, как эта усмешка действует на писателя.       Хуже красной тряпка для быка.       — Я тоже приглашен на этот вечер. — Шастун мнётся за его спиной, разглядывая затылок, плечи, выступающие лопатки, покрытые черной плотной тканью футболки.       — И я тоже надену костюм.       Антон делает ещё один шаг, становясь вплотную к спине писателя, загоняя того в угол. Он знает, что это действует безотказно, и что под таким давлением Арсений точно не сможет сопротивляться. Будет пытаться, покрываясь льдом, как защитным панцырем, но в конце концов сдастся.       И Арсений тоже это знал. И в своей голове решал, насколько сильно стоит ему сейчас спорить с Шастуном. Тот был ещё более упрямым ослом, чем он сам, и Арсению тяжело признавать поражение. Очередное, блять, поражение этому мальчишке. От его жара по спине бегут не то мурашки, не то капельки пота, и стоять с ним вот так вплотную невыносимо.       Хочется вылить на себя ведро ледяной воды, чтобы хоть как-то успокоить взбесившееся подсознание.       — Ты не отстанешь, пока я не соглашусь.       Антон за спиной угукнул, расплываясь в улыбке, словно чеширский кот, которому принесли целую миску сметаны.       — И мне так или иначе придется искать костюм, да?       — Придется. И мне придется. Так что да, затея твоего Шеминова — полный отстой.       Арсений усмехается, пряча руки в карманы и делая шаг к окну, упираясь тазовыми косточками в подоконник. Антон за ним не следует, и писатель безмерно рад этому, потому что отступать дальше просто было некуда. Но Шастун, добившись своего, вернулся на диван, подхватив со стола одну из рукописей.       Название на обложке гласило, что это будет занимательный рассказ, полный жезлов, страсти и оргазмов-фейерверков.       — Шаст, — мужчина оборачивается через плечо.       — Что?       Антон уже успел открыть рукопись и, стянув заодно со стола пачку печенья, сидел на диванчике и увлеченно читал.       Арсений со своего места не мог разглядеть, что именно взял Антон, но, судя по вспыхнувшим румянцем щекам и ушам, это был очередной пошлый шедевр Шеминова.       — Только не опоздай.       Попов резко отвернулся, понимая, что ему не нравится смотреть на то, с каким блеском в глазах Антон читает такую второсортную литературу. Может, конечно, дело не в качестве того, что пишет Шеминов, а в том, что Антону это нравится. Иначе бы стал он с таким видом читать, словно вся его вселенная на данный момент стала этой рукописью? Арсений ощутил, как в груди неприятно кольнуло, и, пытаясь поймать это ощущение за хвост, чтобы отследить цепочку событий, он с ужасом понимает, что этот укол… Это укол ревности. Арсений ловит за хвост не только мысль, но и желание. Желание, чтобы Шастун с такими глазами читал только его рукописи. Чтобы Антон в целом читал только его, а всякие там Шеминовы или Устиновы, или что этот парень там вообще читает, если читает вообще, отошли на второй план.       Для него стало открытием такое собственичество по отношнию к человеку. Будучи уже разведенным мужчиной и «прохаванным» в отношениях, сам Арсений очень негативно относился к любому «присваиванию». Но здесь, но сейчас, всё же обернувшись и оперевшись поясницей о подоконник, он с раздражением наблюдал за Антоном. Смущенный румянец расползя уже на шею и, судя по участившемуся тяжелому дыханию, Антон читает самый пикантный момент.       — Слушай, — наконец он смог оторваться взгляд от текста и, подняв взгляд на писателя, заметил, что тот всё это время наблюдал за ним. Но как только Антон поднял голову, тут же резко отвернулся в другую сторону.       Антона это смутило. Совсем чуть-чуть.       — Арс.       Мужчина не реагировал, снова застыл ледяной статуей, но Антон знал, что он его слышит. И, самое важное, слушает.       — То, что пишет Шеминов — это так называется туалетное чтиво. Его вместо состава на аэрозолях читают. Ну и в туалете можно беспалевно подрочить на это, потому что порно и на словах порно.       Арсений медленно поворачивает голову, щурит голубые глаза, и всем своим видом показывает, что обсуждать дальше не намерен. Да и Антон, решивший, что Арсению это будет приятно слышать, тоже не горел желанием продолжать эту тему. Он горел другим желанием, и Арсений видел это, хотя и делал вид обратного.       Только одного Антона эта ситуация больше забавляла, чем смущала, хотя и возбуждение на действие в книге, а не картинку, с ним случилось впервые.       И это было, мягко сказать, странно.       Но писатель снова делает вид, что ничего, кроме стеллажа и гудящего компьютера в кабинете нет, и Антон вздыхает. Слишком шумно, слишком показушно, слишком, что Арсений это заметил. Антон должен был уже привыкнуть к тому, что мужчина ведёт себя порой неадекватно, словно впадает в два абсолютно противоположных друг другу настроения, но каждый раз сталкиваясь с этой переменой, у Шастуна возникает желание что-нибудь разбить. Например, эту стену, которую выстроил писатель между ними.       Они молчали ещё некоторое время, пока Арсений, оторвавшись от подоконника, не присел рядом с парнем. Теперь очередь Шастуна усиленно делать вид, что в этой комнате не существует ничего интереснее грубого секса в тексте и сладкого печенья.       Арсений сидит рядом и молчит. Молчит, изредка поглядывая на своего помощника, но так, чтобы тот не замечал.       А Антон не может не замечать, потому что от каждого взгляда у него по позвонкам проходит электрический заряд.       — Спасибо.       Антон чуть не подскакивает от того, каким неожиданно громким оказался голос Арсением над его ухом, но от рукописи не отрывается.       И Попова это злит. Минуту назад он успокоился, набрался смелости открыть рот и вытолкнуть из себя «спасибо», то сейчас, видя, как Антон зачитывается текстом другого писателя, не хочет ничего больше, кроме как разорвать эти листы и сжечь их. Хотя, с тем, как Антон пылает, тот и сам прекрасно с этим справится.       — Если ты будешь так смотреть, я превращусь в кусочек льда. — Антон отправляет очередное печенье в рот полностью, и крошки слетают на его светлую толстовку.       — Если ты продолжишь читать это богохульство над самим пониманием «литература», то я сожгу тебя вместе с ним.       Шастун резко вскидывает голову и, не ожидая, что писатель успел подсесть настолько близко, резко поддается назад и вжимается спиной в подлокотник. Арсений опасно висит над ним, и в его голубых глазах, в которых обычно лёд, сейчас бушует пламя. Самое настоящее, оно отражается в его взгляде, и у Антона от этого перехватывает дыхание на секунду.       — А-арс, ты чего, — парень откладывает бумаги в сторону и пытается отодвинуться, но двигаться дальше некуда.       Попов, моргнув несколько раз, отодвинулся от Антона на другой конец дивана. Он тяжело вздыхал, сам не зная, что на него нашло в этот раз. Ревность, пронзившая его насквозь, выбила из Попова все его привычные шаблоны. Выбила настолько, что на это мгновение Арсений не контролировал себя, стремясь вернуть внимание Антона к себе.       Шастун всего-навсего читал чужую книгу.       А Арсению резьбу сорвало так, словно Шастун…       А Шастун ничего. Сидел, хлопая глазами и пытаясь разгадать поведение писателя. Тот снова нацепил на себя выражение лица, по которому невозможно было прочесть ни одну его эмоцию и сидел, разглядывая собственные руки. Они, конечно, были безумно красивыми, эстетичными, даже по мнению Антона, но эта очередная перемена заставляет задуматься: а не болен ли ты, друг?       Хотя где-то на периферии сознания Антон знает, что за яркая вспышка только что была. Успел подсмотреть в потемневших от злости голубых глазах. Успел, а теперь не знает, куда это знание уложить в своей голове. Потому что ревность не вязалась тем, как Арсений усердно делает вид, что ему похуй на помощника.       Делает вид. Именно. Он просто делает вид.       — Арс, если ты не хочешь…       — Не хочу. — мужчина прерывает парня на полуслове, но не может поднять глаза, потому что боится.       Боится своей же реакции.       — Тогда при тебе не буду. — Антон пытался сгладить повисшую паузу, но настроение у мужчины менялось так стремительно, что непонятно, где можно сгладить, а где наоборот: подожжешь, как сухую листву.

***

20 декабря 2008 г. Канун Нового года.       Антон жмётся около одного из столиков с угощениями, нервно сжимая в пальцах тонкую ножку фужера с такой силой, что она вот-вот лопнет в тонких пальцах. Он чувствует себя неуверенно и, натягивая фальшивую улыбку на очередное остроумное высказывание Шеминова, сказанное в микрофон, он опасливо озирается и ищет глазами знакомое лицо.       Хотя бы одно.       Но гостей в большом зале слишком много. Таких пестрых и серьезных, все мужчины — в строгих чёрных костюмах, а женщины — в коктейльных платьях.       Ему странно. Ему немного страшно. И бокал, до краев наполненный легким игристым вином, опрокидывается за секунду. Алкоголь должен расслабить его, но ожидаемый эффект не производит, только наоборот.       Антон начинает нервничать с каждой секундой все сильнее, теряя себя среди сотни одинаковых постных лиц писателей, их друзей, редакторов, администрации, журналистов и фотографов.       Да уж, Шеминов знает толк в лоске и размахе. Такие вечеринки, как эта, умеет закатывать только он.       От начала мероприятия прошло каких-то полчаса, но гости продолжали подтягиваться, заполняя собой все свободное пространство. Антон предпочитает стоять чуть вдали от основной массы, в гордом одиночестве, озираясь вокруг, словно загнанный зверь. Двери зала распахнуты настежь, пропуская новоприбывших, и Стас, все это время стоящий с микрофоном и общающийся с публикой прямо со своего столика, улыбается и приветствует каждого.       Антону это кажется фальшивым. Неправильным. Слишком вычурным, если хотите. Но для Стаса это — обычное дело. Расстановка столиков круговая, и центр зала освобождён для будущего танцпола. Столик Стаса стоит на специальном подиуме, который украшен живыми растениями и за его спиной — огромная вывеска, которая бросается в глаза сразу со входа.       «Двадцать — не предел»       Антон подхватывает очередной бокал с подноса мимо идущего официанта и еле сдерживается, чтобы не выпить залпом. Ему слишком нервозно в этой обстановке, в этом зале с приглушённым светом и тихо играющей фоном музыкой. Нервные окончания натянуты, словно струны, готовые в любой момент с тихим хлопком лопнуть. Он не знал, чего именно ждёт, или, может, кого, но с каждой секундой томительного ожидания, бокал в руках дрожал все сильнее.       Хотелось испариться. Лопнуть, как мелкие пузырики в шампанском. Развалиться на крохотные детали, чтобы никто другой не смог собрать обратно. Раствориться в воздухе, как маг-иллюзионист, и появиться где-то в другом, спокойном месте.       Антон стоял спиной к дверям, оперевшись одной рукой о стул, и наблюдая за течением толпы. Люди медленно хаотично двигались, собираясь в небольшие группы, и среди прочих, рядом со Стасом Антон заметил Иру.       Она была сегодня особенно прекрасной. Пухлые губы в красной помаде, от природы пушистые ресницы подчеркнуты тушью, и на ней — обтягивающее красное платье с вырезом на бедре.       Вульгарно? Да.       Подстать ее кавалеру, который приветствовал очередного вошедшего в зал.       Антон с трудом смог оторвать от Иры взгляд, чтобы обернуться, когда Стас громко обьявил: «Прошу поприветствовать восходящую звезду нашего издательства» — пауза, чтобы человек мог остановиться в дверном проеме и замереть, не ожидая подобной встречи — «Арсений Попов»       Гости, как по команде, разом обернулись на молодого писателя. Вспышки сразу нескольких фотоаппаратов ослепили мужчину, и он отвернулся в сторону, жмурясь       Арсений-ахуеть-Сергеевич стоял в проеме, не спеша заходить в зал, и скользил взглядом по толпе, которая с интересом разглядывала пришедшего гостя.       Антон нервно сглотнул, сильнее сжимая бокал, и чувствуя кроткие импульсы подкожно, которые Попов умудрялся запускать в него даже на расстоянии. На таком ахуеть каком расстоянии.       Писатель двигался плавно, ровно, и с каждым шагом у Антона сердце пропускало по удару. Он никогда и не думал, что Арсений-нихуя-себе-Сергеевич может выглядеть вот так. Вот так, что уже даже взгляда не нужно, чтобы заставить Антона пылать.       Вот так идеально в своём чёрном костюме, с пиджаком нараспашку, расстёгнутой верхней пуговицей рубашки и зачёсанными на бок волосами.       Потребовалось несколько мгновений, чтобы Шастун смог сделать неуверенный шаг в сторону Арсения, который озирался по сторонам, улыбаясь и здороваясь со знакомыми, но глазами продолжая искать или Матвиенко, или Антона.       Одному в этой обстановке, где так много взглядов и шёпота за спиной, было неуютно.       Антон подошёл ближе, и Попов, заметив движение в свою сторону, резко повернулся. Антон стоял перед ним и слабо улыбался в знак приветствия.       Между ними — несчастные несколько шагов, но даже так, сквозь плотную ткань одежды, Арсений каждой клеткой кожи ощущал жар, исходивший от парня. Тот, словно начинающийся пожар, облизывался языками пламени и медленно приближался, выжигая на своём пути каждый миллиметр.       И натянуть защитный костюм, схватить мокрую тряпку или просто обрасти льдом Арсений не успевает. Стоит, также заложив руки в карманы, и, пытаясь сделать с собой хоть что-то, не может оторваться.       Тепло, которое каждый раз приносит с собой Антон, манит. Затягивает. Притягивает. И с каждым разом сопротивляться этому притяжению становится все сложнее и сложнее, и Попов ощущает, как его прочная броня плавится.       Ему хотелось впустить это тепло в свою жизнь, и чтобы тот лёд, которым покрылись его душа и сердце, наконец, растаял. Арсений знал, что Шаст это может. Знал, что может не только растопить в нем лёд, но и отдать часть своего тепла. Ведь без тепла нет жизни. Без огня нет жизни. А Арсений существовал в своём ледяном королевстве, с каждым днём ощущая, как все тверже и тверже становится толща льда над ним, как он все глубже и глубже погружается под лёд, и что если не сейчас — то никогда.       И с этим он почти успел смирился, ровно до появления Шастуна в его жизни, который вместе с собой принёс в его жизнь огонёк. Огонёк надежды. Огонёк, которым Арсений тоже хотел заразиться. Но пока он заразился только идеей и мыслями о мальчишке.       Столько огня. Или это был проблеск от светомузыки, или в зелёных глазах действительно промелькнула искра, но Арсению стало очень жарко. Он плавился под этим взглядом, который изучал каждый миллиметр его светлой кожи, который цеплялся за каждую пуговицу и складку на идеально отглаженной рубашке. Ещё чуть-чуть, и лёгкая ткань воспламенится, оставляя ожоги на теле, несовместимые с жизнью.       Антон не мог оторваться от Попова. От того, чтобы так откровенно разглядывать его, скользить взглядом и плавить под собой.       Попов весь подбирается, словно замерзшая птица, и вздергивает подбородок.       Антон продолжая загадочно улыбаться, вдоволь наглядевшись на широкую грудь, свободно болтающийся пиджак, ровные ноги в чуть зауженных брюках.       — Тебе так больше идёт, чем рваные колени. — Антон чуть отпивает шампанского, чувствуя шипучку на кончике языка. Он щурится, пытаясь уловить реакцию на лице Попова, но тот сдерживается, надевает маску, напрягая каждый мускул.       Арсений принимает предложенный официантом бокал и улыбается Антону только уголками губ.       — Тебе тоже, будь пиджак по размеру.       От внимательных глаз не ускользает ничего: ни сменившееся с довольного на стыдливо-смущенное выражение лица, ни криво-лежащий шов плеча, ни чуть мятый воротник рубашки.       От Арсения не скрывается даже то, что Антон затаил дыхание рядом с ним.       И это становится забавным, что они по очереди теряют способность дышать рядом друг с другом. Один — потому что огонь жрет кислород, а другой потому что воздух становится невыносимо колючими льдинками.       Им бы держаться друг от друга подальше, держать дистанцию и не сокращать.       Им бы. Бы — это не про них. Слишком неопределённо, когда и так все на ладони. Слишком абстрактно, когда в их жизнях и так сплошной сюр. Слишком невесомо, когда один из них витает в облаках-мыслях, а другой в параллельной вселенной.       Бы не может существовать рядом с этими двумя.       А эти двое пытаются уживаться на одном клочке вселенной, где их однажды столкнули и переплели.       Арсений старается смотреть на Антона чуть свысока, и даже привстает на носочки, чтобы казаться выше. Но Антону достаточно одного присутствия этого мужчины, чтобы ощущать себя маленьким рядом с ним, поджавшимся и неуверенным. Таким ещё ребёнком рядом с мужчиной, который крепко стоит на лакированном паркете, рядом с мужчиной, который, как деталь пазла, идеально вписался в общую картину этого фуршета.       В отличии от Антона, который принимая из рук Матвиенко конверт-приглашение, до конца не понимал: зачем?       Это известно одному лишь Шеминову, который, соизволив отложить микрофон и уделить внимание каждому гостю индивидуально, сидел за их спинами.       Музыка стала громче, утягивая гостей в центр зала, но за этим шумом, шелестом юбок платьев, стуком каблуков, Арсений не слышит ничего, кроме стука собственного сердца.       Он сделал небольшой глоток шампанского, и в игристое вино искрами пронеслось нем, сразу стреляя в голову. Навылет.       Антон видит, что на вечно-голубое небо наползли дымчатые облака. И ему становится не по себе, в голове сразу всплывают рассказы Сергея, как запойно Арсений пил, и как сложно его уговорить на бокал-другой. А тут, не глядя, пьёт без лишних слов или просьб.       Потому что Попов видит единственное спасение от Антона: забытие.       Забытие без него.       Забытие в промилях. Оборотах. Градусах.       После того промежутка времени, что Арсений не пил, легкое вино словно выкручивает на максимум все его ощущения. Он слышит громкий смех справа и поворачивает голову, делает шаг, чтобы присоединиться к компании, но Антон ловко хватает его за локоть и сжимает пальцами так, что в руке стреляет.       Такая холодная кожа и пылающий взгляд — Антон состоит из одних только противоположностей.       Антон-антитеза-Шастун.       — Ты что делаешь? — писатель пытается вырваться, но Антон как клещ — впился и теперь не выколупаешь.       — А ты? Тебя от одного глотка повело, дай сюда. — на поднос мимо проходящего официанта с ослепительной улыбкой «как-вы-все-заебали» опускается сначала бокал Шаста, и, освободив руку, он пытается забрать бокал Арсения.       Тот ведёт рукой в сторону, описывая плавную дугу, и недобро хмурится.       Теперь в его глазах не просто дымка, теперь там по-настоящему грозовое небо.       И всего за одно, блять, мгновение.       Пальцы леденеют не то от сильной хватки, не то от ощущения мороза, что снова распространяет Арсений одним лишь своим видом.       Антон старается об этом не думать, сосредоточившись на том, чтобы обезоружить Арсения.       А оружие в руках неумелого стрелка может стрельнуть также метко, как в руках профессионала.       — Отстань от меня! — Арсений ещё не повышает голос, а наоборот, старается говорить как можно тише, хриплым шёпотом, двигая одними губами.       Антон жадно ловит это движение, и облизывается, но продолжает тянуться, пытается поймать запястье, но Арсений вырывается и смотрит исподлобья, и от его резкого движения содержимое бокала выплескивается на паркет.       — Арсений Сергеевич! — Антон пытается придать себе максимально грозный и серьезный вид, насупившись, и каждой своей клеточкой ощущая нарастающее напряжение между ними.       — Антон-как-тебя-блять! — в тон ему отвечает Попов и щурится.       Шастун закатывает глаза и, не зная иного рычага давления, делает шаг вперёд, носом почти соприкасаясь с носом Попова. Он резко выдыхает, и легкие начинает гореть, а от вина в крови голова идёт кругом.       От вина одна сплошная беда.       — Арс, — Шастун говорит неожиданно нежно, наклоняясь к уху писателя и обжигая того горячим дыханием. — дай мне чертов бокал, и я, обещаю, оставлю тебя в покое.       Арсений сглатывает, и по позвоночнику словно электрический заряд пустили. Руки дрожат, и он, не в силах отступить, замирает на месте. Словно это не он мог одним только взглядом превращать людей в ледяные скульптуры, а Шастун. Только вместо льда он использовал пламя, стирая людей в порошок или обращая их в каменные изваяния.       Он смотрит через плечо Антона и ловит удивленные взгляды гостей, не заинтересованных в танце. Музыка на фоне, больше походившая на какофонию звуков, начинала раздражать.       А неприязнь к Шастуну приобретала реальный характер и больше не походила на искусственную. Сейчас Попов действительно недоволен. Более того, с каждым ударом басов по перепонкам он злился все сильнее. И эта злость, толчками проникающая в его грудную клетку, разжигала в нем ярость.       — На нас люди косо смотрят. — шипит Арсений сквозь стиснутые зубы, пытаясь унять дрожь во всем теле, и делает шаг назад. Но Антон продолжает наступать, нависая над Арсением. На взгляды других ему давно плевать, а вот на рассудок писателя, за которого он, в сущности, ответственный — нет.       Здесь слишком много медийных личностей, слишком много представителей СМИ, а Арсений слишком быстро пьянел. И отмывать его от последствий Антону не хотелось. Проще обойти грабли и не заработать шишку на лбу, чем наступить и долго мучаться с головной болью.       — Арс, по хорошему — отдай.       Антон, пользуясь секундным замешательством писателя, хватает его за руку и пытается вырвать фужер. Но тот вцепился в тонкую ножку мертвой хваткой, расплёскивая напиток вокруг и на себя.       — А по плохому — это как?       Арсений не то улыбается, не то скалится, словно одичавший зверь.       — Это я сейчас выведу тебя из зала и отправлю домой.       Вполне серьезно заявляет Антон, в очередной раз перехватывая мужское запястье, и от его прикосновений у Арсения точно останутся синяки. Антон не следит за тем, что может сделать больно, Антон тоже чуть пьян. Поэтому так настойчив.       — Ты мне с каких пор нянькой стал?       — С тех самых, как стал твоим агентом.       — Так вот, мой агент, — в голубых глазах сплошь и рядом опасность вперемешку с чем-то ещё, что Антон принимает за алкогольный дурман. — пиздуй нахуй.       В последний момент, когда Арсению все-таки удаётся вывернуться и сделать шаг в сторону, но Антон все же перехватывает его руку и резко тянет обратно на себя.       Попов, не ожидавший этого, спотыкается о собственные ноги и летит носом вперёд, прямо на Антона. Фужер вылетает из его рук и с громким звоном бьется о паркет. Под их ногами медленно расползается лужа из шампанского, разбавленная десятком осколков.       Арсений утыкается носом в плечо Антона, полной грудью вдыхая его запах, больше похожий на смесь чего-то древесного и весеннего, и тут же отстраняется.       Официант, ближе всех оказавшийся к ним, тут же подлетает с целью собрать осколки. Гости, слышавшие звон, обернулись на писателя и агента, которые стояли и пилили друг друга тем взглядом, от которого образовываются сквозные дыры.       Им сейчас не до толпы. Не до разбитого стекла. И даже не до Шеминова, который тоже обратил на них внимание и теперь приближается, все также хитро щуря глаза.       Они стоят, друг против друга, и снова между ними война. Пламя пытается растопить лёд, а лёд, сопротивляясь изо всех сил, пытается заглушить этот адский костёр.       Антон знает, что не отступится. Теперь уже просто из принципа.       А Арсений просто упрямый.       — Милые бранятся только тешатся? — толпа сдавленно хихикнула, и Стас улыбался, но так ехидно, что эту улыбку хотелось сорвать с его лица вместе с кожей. Антон и Арсений одновременно поворачиваются, и Стас, ощутив на себе всю мощь стихий, отступает на шаг.       Эти двое — ходячая сенсация.       — Прошу прощения за бокал, — Антон находится первым, делая шаг вперёд и загораживая своим плечом писателя, у которого вид разъярённого быка. — думаю, разбился на ваше счастье.       Шастун давится собственной улыбкой, но смотрит прямо на Стаса. И Шеминов, не ожидая такого, на секунду отводит взгляд.       — Ничего страшного. Главное, что никто из гостей не пострадал. — Шеминов снова улыбается, и у Антона сводит под рёбрами от отвращения. — Могу вас пригласить к своему столу?       Арсений хватает Шаста за локоть и дергает, шепча на ухо «нет», но Антон его не слушает. Антон вообще старается не обращать на него сейчас внимания, обратившись полностью к Шеминову, который всем своим видом пытался показаться дружелюбным.       Антон ему не верит.       Но приглашение принимает. Попов тихо бурчит себе под нос и разворачивается, чтобы уйти, но Антон успевает схватить его за руку и тянет за собой. Не отпускает, пока они не садятся за стол. Арсений оказывается по правую руку от Шеминова, а Антон находит себе место рядом с Ирой, которая от присутствия этих двоих боязливо сжалась и косилась то на одного писателя, то на другого.       — Ему не наливать. — Антон жестом останавливает официанта, который уже склонился над бокалом Арсения.       Мужчина мельком взглянул на Антона, мысленно пообещав себе убить этого мальчишку, как только этот цирк имени С. Шеминова закончится.       — Антон, я прав? — Стас обращается к нему, чуть сощурившись. — Вы в издательстве совсем недавно, так?       — Именно. — Антон тоже отказывается от алкоголя, позволяя налить себе только сок, и кидает красноречивый взгляд на Попова.       Тот сидит, поджав губы и в целом выглядит, как обиженный ребёнок.       — И как вам? — Стас делает небольшой глоток, оценивающе рассматривая парня.       — Все нравится.       — Но я смотрю, что с Арсением вы общий язык так и не нашли?       От таких прямых вопросов в лоб Антон теряется, замерев со стаканам у губ, так и не успев сделать глоток.       — Стас, это неуместный вопрос. — Арсений, за неимением другого варианта, тоже пьёт сок. Пьёт и ненавидит Антона.       — Мне показалось, что вы ссоритесь. Да и в целом, наблюдая за вами в издательстве…       — Лучше наблюдай за своими агентами. — Арсений не даёт Стасу закончить свою фразу.       Антон удивлённо косится на писателя, который, кажется, на волне этого раздражения нашёл новую мишень. И Шастун предчувствует беду.       Стас недобро щурится, делает ещё глоток шампанского.       — За ними не нужен такой постоянный контроль. Как за тобой.       Напряжение за столом нарастает. Ира ерзает на стуле, ощущая покалывания во всех частях тела сразу, и не понимает: от Антона это или от Стаса, который испепелял Арсения таким взглядом, что тому впору испариться пылью.       — Я сам за собой слежу. — писатель крепче сжимает бокал в руках. — А ты, лучше чем на других смотреть, на себя бы внимание обратил.       Шеминов от неожиданности отпрянул в сторону, вопросительно выгибая бровь. Арсений хитро сощурился, зная, что Шеминову на это будет нечего ответить.       Он не рискнёт.       Паша покашлял в надежде разрядить обстановку, но две пары глаз обратились с немым вызовом во взгляде. Мол, есть что добавить, Павел Алексеевич?       — Вы бы унялись уже. — на выдохе произносит главный редактор. — Не ровен час подеретесь, а вы коллеги, между прочим. Хотя бы журналистов постыдитесь.       — А разве не ты говорил мне, что игра на публику в войнушку рейтинги поднимает? — Попов переключается мгновенно, развернувшись к Павлу, который весь сжался под ледяным взглядом.       — Да, но не празднике же… — Паша чувствует себя максимально неловко, ловя вопросительный взгляд Стаса. Видимо, им предстоит обсудить кое-что после банкета. И этот разговор Добровольскому уже заранее не нравится.       Антон молча наблюдает за писателем и мысленно выписывает ему уже третью пощечину. Лезет на рожон, дерзит, и где же то хваленое самообладание, о котором разве что легенды не слагают? Где, Арс, где?       Или это все капля алкоголя, которая умудрилась отравить всех моллюсков-спасателей в твоём бездонном океане?       Шастун уже устал ломать голову над этим ребусом, а Арсений продолжает ломать комедию, вступая в словесную перепалку то со Стасом, то с Пашей, то споря с ними двоими одновременно.       Они начинают повышать голоса, и Антон понимает, что Попова пора выводить отсюда. Голубые глаза снова застилает дымка и на Антона, который встаёт и подходит к его стулу со спины, он не обращает никакого внимания.       Антон легко касается плеча писателя, наклоняется и горячо шепчет на ухо:       — Завязывай. Вставай и пойдём воздухом подышим.       Арсений прерывается на полуфразе, но поворачиваться не спешит. Антон так близко, что нос снова щекочет его запах, и от него в голове мутнеет в два раза быстрее.       От Попова пахнет алкоголем, и Шастун хмурится, не понимая, как. От глотка шампанского так пасти не может, это он знает точно. Притянув стакан с соком ближе, Шаст принюхивается, и за сладким запахом апельсина замечает едва уловимый шлейф спирта.       Сделав глоток, он морщится, и со стуком ставит стакан обратно. Попов вздрагивает, и не успевает ничего сказать, как Антон резко дергает его за шкирку, заставляя встать, и толкает на выход.       Арсений слабо сопротивляется, слабо соображает и чувствует себя слабым, не способным отвечать на грубые движения и мат сквозь стиснутые зубы.       — Ты, сука, когда успел с официантом договориться, чтобы тебе в сок водку подливали?       Они стоят в темном вестибюле, и вокруг — ни души.       Ни одной живой души, кроме двух: одна из которых в смятении, а другая яростно клокочет в горле.       — Ч-что? — Арс хлопает глазами, не понимая, о чем говорит Шаст и почему так взбешён.       — У тебя в соке — водка, а ты хочешь сказать, что даже не заметил? — парень ходит туда-сюда, время от времени кидая на Арса взгляды от которых хочется провалиться сквозь землю, сразу на дно.       — Н-нет.       Попов и правда не заметил. Или не хотел замечать, сильно увлечённый в спор и обменом колкостями.       Антон был бы рад поверить. Но от вида пьяного Арсения, который покачивался из стороны в сторону, словно в закрытом помещении — сквозняк, его выносит. Выносит с останками разума и рациональности.       Он замирает напротив, чтобы отдышаться, давая себе последний шанс остановиться. Он ждал от Арсения хоть чего-нибудь, что объяснит наличие алкоголя в безалкогольном напитке, но тот молчит, потупив взгляд. Словно виноват.       Резьбу срывает так, что обратно уже не восстановишь.       Металлическая крошка сыпется на пол, и Антон сжимает и разжимает кулаки. Будто это поможет. Будто это его успокоит.       Черт там плавал в этом арсеньевском проливе.       Он резко поддаётся вперёд, хватая Арсения за грудки и тащит спиной в сторону мужского туалета, думая лишь о том, чтобы их не застал какой-то случайный репортёр, вышедший покурить и по счастливой случайности захвативший с собой фотоаппарат.       Арсений охает, хватается за запястья парня, но послушно ступает спиной. Антон открывает им дверь, затаскивая Арсения в светлоте помещение, полностью обделанное бежевым мрамором и позолотой.       Из крана капает.       Кап-кап.       Сердце стучится в межребье, будто хочет выйти.       Тук-тук.       Воздух со свистом совершает цикл вдоха-выдоха.       Свист-свист.       Антон стоит спиной, ощущая на себе недоумевающий ледяной взгляд, и вроде его этот лёд должен остудить. Но нет. Он только сильнее распаляет.       Арсений за секунду оказывается вжатым в стену, больно ударившись лопатками и затылком, но этой боли даже не чувствует. Зато жар, которым обдаёт его Антон, ощущает каждой живой клеткой. Каждое нервное окончание словно взбесилось, взвинченное, воспринимая эту близость на все двести процентов.       Арсений впервые встретил человека, который от ярости действительно пылал. Который зажигался от одной маленькой искры и в своём пожаре поглощал все вокруг.       Айсберг-Арсений даёт трещину.       — Я, блять, Матвиенко обещал за тобой следить. — шипит Антон ему прямо в лицо.       Арсений молчит, не зная, что ответить, прижатый спиной к холодной мраморной стене. Ему хочется отвернуться, но куда ни крутись, везде его настигали зелёные глаза, в желтом свечении ламп горевшие особенным светом.       — И я следил. Честно, Арс, я следил. Но, видимо, недостаточно хорошо.       Он и правда обещал. Незадолго до начала фуршета, на который Матвиенко обещал приехать позже и, пока он приедет, редактор попросил не давать Арсению пить. Потому что Арсений снова начал. Сначала бокал за ужином, потом два, а потом каждый вечер гонял виски, оправдываясь усталостью. И страхи Серёжи не были беспочвенны, хотя и сам Арсений ещё пока не осознавал весь крах своей двухлетней выдержки. Он держался целых два года, не разрешая себе, даже по праздникам, каплю алкоголя. Держался совестливо, отказываясь и мотая головой, каждый день убеждая себя в том, что алкоголь — это навылет, это сразу выход насквозь.       От вина одна беда.       И Антон, давший обещание и привыкший их сдерживать, чувствовал себя виноватым за эти пьяные осколки льда напротив. Арсений на удивление не сопротивлялся, не злился, словно весь свой яд выпустил в Шеминова и Пашу. Арсений позволял прижимать себя к стене, и даже не отталкивал Антона, где-то на периферии сознания понимая — Антон прав.       Антон, блять, прав.       А Арсений… Арсений-дурак-Сергеевич.       — Я обещал, Арс. Обещал, что ты не напьёшься. Скажи мне, прошу, зачем?       Антон грубо сминает рубашку, прижимаясь ближе, надавливая на грудную клетку всем телом.       И Арсений плавится. Молчит, словно воды в рот набрал, и только головой мотает в отрицании.       Потому что он не хотел напиваться. Бокал шампанского — тот максимум, что он позволил себе в этот вечер. И тот остался недопитым, разбитым, потому что Шаст не дал. А про водку в соке тот и не знал вовсе, пил, не замечая кислое послевкусие и согревающее грудь ощущение.       — Ну? — Шастун тряханул Арсения, и тот повис на его руках безвольной куклой, все ещё мотая годовой, как болванчик.       — Я не знаю, Шаст. — он с трудом ворочает языком, и водка, наконец, дала в голову, затуманивая разум. — Я не просил никого ничего мне подмешивать. Честно.       Антон щурится. Рассматривает каждый миллиметр лица напротив, пытаясь найти там ответ на вопрос: ложь или правда? Смотрит долго, то сжимая, то разжимая пальцы, то разглаживая рубашку, то снова сминая ее.       Арсений думает, что вот-вот сгорит.       Антон не двигается, бродит по красивому лицу взглядом, отмечая про себя каждую родинку, каждую морщинку, каждую неровность. Он старается думать о том, как алкоголь оказался в стакане Арсения, а не о том, какой Арсений сейчас податливый и тёплый в его руках.       Как снег, который только выпал, из которого так легко можно слепить, что угодно. Лепи и не бойся, что развалиться.       Антон пытается вернуть себя обратно в зал, мысленно проецируя все, что помнит, и пытаясь восстановить в памяти каждый подход официанта. Но те лишь подливали Арсению сок из графина, который сами же и приносили, в то время как Антон пил из того, что стоял на столе.       В памяти мелькнула картинка, смазанная и неясная, словно успевшая выцвести, где Стас подзывает кого-то из персонала.       Щелчок.       — Сука!       Шастун рявкает это так неожиданно, сопровождая ругательство смачным ударом кулака о стену рядом с ухом писателя, что тот весь сжимается, не понимая, о чем речь.       — А-Антон? — у Арсения в глазах страх и только.       Шастун отступает на шаг, и его голова опущена, он смотрит в пол, словно там тоже есть ответы. Но ответ уже есть в его голове, и как его не крути, не переворачивай, все так или иначе сводилось к одному человеку, за чьим столом они и сидели. По чьей вине они здесь и оказались. По чьей вине Арсений едва стоит на ногах, пьяный от водки и от эмоций.       Они опасным коктейлем смешались внутри, вот-вот готовые фонтаном выплеснуться наружу. Арсений чувствовал себя банкой с колой, в которую закинули целую упаковку мятного ментоса, и закрыли крышу.       Его разрывали изнутри демоны.       Лёд дал трещину, раскалываясь на большие и маленькие льдины, обнажая темную гладь холодного океана.       Антон, даже не взглянув на писателя, вылетает из туалета.       Быстрыми шагами пересекает расстояние до зала и, влетев внутрь, застаёт приглушённый свет и медленную музыку. Он ищет глазами фигуру Стаса и находит его на танцполе, танцующего с Ирой медленный танец. Они плавно двигались в такт музыке, и широкая ладонь Стаса медленно перемещалась с талии на бедро, кончиками пальцев проникая под тонкую ткань платья через вырез, а потом возвращаясь обратно. Кузнецова улыбалась, смущенно опуская глаза и позволяя Шеминову эти вольности.       У Антона перед глазами все поплыло. От наглости писателя, от его вульгарности, от его пафоса, лоска и горькой подлости.       Но прежде, чем Антон сделал шаг в его сторону, имея твёрдое намерение вытряхнуть из Стаса все внутренности, не пожалев на это репутации, костяшек и даже работы, перед ним возник Серёжа.       Матвиенко хмурился. Хмурился и смотрел исподлобья, и в голубоватом свете ламп его белый костюм казался небесного цвета. Такого же, как радужка у Арсения.       — Шаст, где Арс?       Антон еле отрывается от парочки на танцполе, которая, по его расчетам, должна была обратиться прахом от его взгляда, и смотрит на редактора сверху вниз.       — В туалет отошёл, а что?       — Я только что там был. И Арса там не видел.       Стас сжимает бёдра Кузнецовой, и та хихикает мужчине в плечо, это не ускользает от взгляда Антона. Его разрывает на миллиарды кусков.       — Что? — Антон смотрит за спину Серёжи, и тому приходится помахать рукой перед лицом парня, чтобы привлечь внимание.       — Арса нет в туалете. Где он?       — В смысле, нету? — Шастун смотрит удивлённо. Как нет, если он только что был там с ним.       — Вот так. Я надеюсь, он не пил?       И по тому, как Антон отводит взгляд в сторону, Матвиенко понимает — Арсений пьяный. Возможно, в говно.       — Бля-я-ять, — Серёжа прикладывает ладонь ко лбу и качает головой. — Ну я же просил, господи…       — А это не я. — Антон скользит взглядом по толпе, надеясь, что Арс просто вернулся в зал, а не отправился на поиски приключений. — Это Шеминов.       — В смысле? — редактор хмурит густые брови.       — Он ему в сок водки намешал.       Матвиенко замолчал, переваривая сказанное Антоном, а потом громко, даже слишком, что стоящие поблизости гости оборачиваются, начинает громко материться.       — Сука, убью его. Убью завтра же. — Матвиенко машет руками, изображая, как будет душить писателя. — И Арса убью. И тебя не помешает.       Антон продолжает поиски, но с каждой секундой все тверже убеждается, что Арсения в зале нет.       — Нам нужно его найти. Он за рулем был? — произносит парень, и все его мысли снова концентрируются на голубоглазом писателе.       Арсений-горе-луковое-Сергеевич.       — Вроде. Я видел его машину на стоянке. — Сергей двигается в сторону выхода, взяв Антона за руку и выводя его сквозь толпу.       — Надеюсь, он не додумался уехать на ней. — они забирают куртки из гардероба, идя на парковку и закуривая прямо на ходу.       — В прошлый раз додумался. Год без прав ходил, и это ещё считай повезло. Там пиво было, а тут — водка блять. Он же ничего крепче виски не пьёт обычно, а с водки… Боюсь представить, как его развезло.       Сергей осматривается, пытаясь найти знакомую иномарку чёрного цвета, но пока оной не наблюдает. Антон даже не знает, какая у Попова машина, поэтому курит, нервно затягиваясь и рвано выдыхая дым.       — Да уж. — выдыхает парень и запрокидывает голову ровно в тот момент, когда туча растворяется над ними, и Антон видит круглый диск Луны.       Полнолуние. Сегодня полнолуние.       Серебристый луч разрезает небо на две части, и Антон, как заворожённый, смотрит на небо, разве что не воет.       Сергей отвлекается от стоянки и следит за взглядом парня, тоже застывая с запрокинутой головой, не в силах отвести глаз.       — Ахуеть. Первый раз такую луну вижу. — произносит редактор и тянется к карману куртки, чтобы тоже закурить.       — И я. — Антон отправляет бычок под колёса одной из машин и сразу закуривает вторую.       — И я тоже.       Попов стоит в шаге позади, застегнув пальто на все пуговицы, подняв высокий ворот так, что видны одни глаза, и чуть мёрзнет, пытается отогреть руки в карманах.       Мужчины вздрагивают, не ожидая услышать знакомый голос за спиной, и, как по команде, оборачиваются.       Антон вздыхает облегченно, узнав в фигуре в пальто Арсения.       Сергей закатывает глаза, с ходу начиная читать нотации. Но Арсений даже не слушает его, переводя взгляд с луны на Антона и обратно, словно ища между ними сходство.       И пока единственное, что объединяло этих двоих, парня с зелёными глазами и огромный серебряный диск посреди россыпи звёзд-плевочков, это то, что они оба управляли приливами и отливами.       Луна господствовала над морем, что прибивается к суше и омывает землю.       Антон имел власть на океаном эмоций Попова, что, казалось, давно застряли в безветрии и штиле.       Арсений — писатель и ему положено заворачивать свои мысли в красивые обороты.       Антон — парень, который верит, что полнолуние означает конец одного цикла и начало нового.       Завтра вечером Луна снова падет на убыль и, может, те заморозки, что устраивает Попов каждый день, тоже начнут сходить на нет.       Потому что не растаять под тем огнём, который олицетворял собой Шастун, просто невозможно.       Всем людям нравится тепло. Лето любят больше чем зиму. По ночам люди греются у костра, предпочитая его сильному ветру.       Огонь испаряет воду, как камень бьет ножницы.       Вода тушит пламя также, как ножницы режут бумагу.       Вода и огонь — это две противоположности.       Отрицательная и положительная частица.       А по законам физики плюс и минус притягиваются друг к другу.       Пошёл снег.