Зимнее солнце

Солнце греет щеку, медленно немеющую от давления кулака, на который Арбузов опирается. Он сидит в классе, но его там будто и нет. Слова проходят мимо ушей, внимания на задания нет. Рука нервно сжимает штаны на коленях, делая складки на синей ткани. Выпускной год, впереди экзамены, а у него в голове далеко не подготовка к сдаче на отлично. А Михаил Бестужев. Антон смотрит на него, как тот отвечает на что-то, кивает учителю, что-то записывает. Он посвящает время обучению достаточно, он хорошист, но, кажется, закончит год отличником. В отличие от Антона. Оценки у него хорошие только по гуманитарным — он и сочинения по литературе писать на отлично начал, и стихи с большим рвением учит, рассказывает их так воодушевленно, будто солдат на площадь бунтовать зовёт, едва стихи не пишет. На точных же все цифры и все буквы расплываются, сосредоточиться не может, и восторженно смотрит на Мишу, когда тот выходит к доске пример сложный написать и объяснить всем по просьбе учителя. Сам Арбузов когда стихи декламировал, или просто когда выходил отвечать на что-то, сначала смотрел куда угодно, только не на Бестужева, потому что любоваться бы начал и запинаться. Но в конце всегда мельком — не мог позволить себе большего — глядел на реакцию его. Сегодня Антон наверняка вновь не уснёт от мыслей о Мише. Всегда были лишь мысли. Сначала о Мише, а потом о чем угодно, лишь бы возбуждение сбросить. Но где-то месяц назад он сорвался. Заперся в ванной, когда родители ушли на какой-то праздник, и поддался. Дрочил себе, как пятнадцатилетний, стонал громко, даже вскрикивал, руками тело разгоряченное обшаривал, думая, как бы Миша мог это делать. Он тогда даже думал о том, как бы Миша отреагировал, узнай он обо всем этом. Если бы Антон тогда ему позвонил, несвязно простонал бы ему признания. Что было бы? Ничего хорошего, что-то подсказывало. Но Антон оптимист: отказа ещё он не получил, значит все хорошо. Он безнадежно влюблен.

/ *** /

Арбузов вваливается в квартиру, бросая рюкзак прямо у входа. Он оббегает все комнаты, убеждаясь в том, что он один. Вспоминает, что не разулся, бежит обратно к дверям и, шнурки не развязав, кое-как стягивает кеды. И прямиком в свою спальню, хорошо, что она почти напротив дверей, по дороге едва от возбуждения прямо на пол не падая. Упал он все-таки на кровать. Член уже встал и брюки неприятно обтягивали. Арбузов стягивает их с себя, стлкивая на пол вместе с бельём. Рубашку снять сил уже нет, остаётся в ней, лишь задрав до горла. Откидывается на простыни, рукой себя обхватывая, воскрешая в воображении образы мишины. Так приятно становится. Двигает рукой, сначала медленно, будто неуверенно, а после все быстрее. Сжимает иногда сильнее, выгибаясь. Левой рукой одеяло под собой сжимает, мнёт. Перед глазами — другие, мишины, зимой вечно дышашие, волосы его золотые, кудрями иногда берущиеся, губы его, до деталей мельчайших изученные взглядами исподтишка, жаль, что не своими губами. Представляя поцелуй их, Арбузов почти разочаровано стонет, не сбыться ведь этому. Думая о первом поцелуе обо всем первом думает. Об объятиях вспоминает первых — на физре, в баскетбол играли, на команды разделённые, он в одной с Бестужевым был и они победили, разбив команду Муравьёва-Апостола и случайно нос Романову. Они в круг собрались, кричали радостно, и Миша его даже обнял, якобы за умелую игру. Тогда то он впервые и сорвался, заперевшись в ванной, вспоминая руки сильные, и жар чужого тела. Первое всё… В голову затуманенную желанием приходит шальная мысль. Антон ладонь от члена убирает, застонав-вздохнув, и подносит пальцы к губам. Сначала неуверенно прижимает подушечки пальцев, а потом рот открывает, пропуская дальше. Слизывает свой же вкус с фаланг, смачивает горячей слюной. И представляет, что рука не его по телу проходится, легко соски выкручивая, что он не свои пальцы губами обхватывает, а мишины. Пальцы изо рта вынимает, ведёт к промежности и дальше, ниже. Сначала легко проходится по контуру, а после одним пальцем проникая. Так непривычно, одной слюны конечно же мало, кожу чуть жжёт, и Антон затуманенным взглядом шарит по столу, что у кровати стоит. Натыкается взглядом на крем для рук, после зимы ещё не убранный, хватает его, нетерпеливо щелкая крышкой. Берет на пальцы немного, растирая, и вновь пробует. Когда, кремом покрытый, палец входит легче, его чуть не подкидывает, но стонет он от этого протяжно. Мало, мало одного, и Антон неуверенно пытается второй добавить, спустя движения. Распахивает глаза, смотрит невидяще в потолок, сжимает второй рукой изголовье кровати деревянное, двигает кистью активнее, стонет громко и протяжно. Глаза закрыв, добавляет и третий палец. Замирает, даёт себе привыкнуть. Когда чувствует, что готов, вновь начинает рукой двигать. От этого ещё жарче становится, Антон почти задыхается, воздух глотает в перерывах между стонами. Левую руку кладёт на член, быстро-быстро начинает по стволу водить, второй сильнее себя растягивая. Если бы Миша был рядом, прижимал бы его так к себе, одной рукой его ладонь на члене обхватил, надрачивая ему, а второй растягивал, для себя готовя. Антон бы прижимался к нему спиной, выгибался, откидывая голову на плечо его сильное, руку назад отведя и в волосы его медовые зарывшись. А после, Бестужев усадил бы его к себе на колени, развёрнув лицом к себе. Поцеловал и вошёл в него, готового на все, что Миша желает с ним сделать. Антон точно бы не сдержался, стонал громко, как сейчас, руками о плечи опирался, двигался бы рвано, насаживаясь на крепкий ствол. Антон бы вскрикивал, когда Миша бедра вскидывал, специально невпопад, раззадоривая сильнее. Антон не выдержал уже скоро, крикнув коротко, судорогой поражённое тело выгнул. Излился, пачкая руку и живот. Арбузов устало рухнул на развороченую постель, загнанно дыша и лёниво стирая платком с себя сперму. Трель звонка развевает все мысли и дымка удовольствия уходит разом. Антон вскидывается резко, чуть по одеялу на пол не сваливаясь. Подрывается с постели и едва не выбегает в коридор в одной рубашке, ещё больше паникуя после второго звонка, но кое-как натягивает штаны. Дверь открывает и застывает. На пороге — Бестужев. Такой прекрасный, высокий, с глазами декабрьскими, которые почему-то смотрят по-июльски, такой добрый и светлый, жарким подвечерним солнцем разгоряченный. Стоит, обперевшись на стену рукой одной, в другой телефон вертит. Его, Арбузова, телефон. — Ты телефон забыл. — Антон от страха дёрнулся. Телефон без пароля был. А на главном экране — Миша Бестужев. Антон украдкой его как-то сфоткал, и так ему он понравился: их тогда надолго оставили, отрабатывали праздники, и вышли они со школы только к пяти, зарево закатное уже краснело. Антон улыбался на тёплое солнце и ветер, выйдя на крыльцо. А заметив Мишу, улыбался уже из-за него. Сообразил, что его не заметили, телефон достал и щёлкнул. Мишка там почти в профиль голову повернул, улыбался счастливо, глаза чуть прищурив, солнце золотом его волосы ещё сильнее наполнило, и контуры подсветило. Антон тогда буд-то ещё раз в него втюхался. И что, если Бестужев это фото увидел? Не мог не увидеть. Вот сейчас, он подметит. Хорошо, если просто заявит, что фото красивое, а может и смеяться над ним начать. За влюблённость его. Антон тогда точно не выдержит, упадёт прям тут. Но Миша не смеётся. Просто улыбается. — Гулять будешь? — Это он его сейчас что… С собой… Гулять позвал? Антон хочет крикнуть 'Да! С тобой, Миша, куда угодно, и гулять, и воевать', но тушуется, мнется, отговорку думает. Он ведь словом неосторожным наверняка все испортит. И тогда даже дружба ему не светит. — А… А уроки… На завтра?.. — Жалкая попытка, видит Арбузов по глазам мишиным. — Завтра суббота, какие уроки. — Улыбается ещё шире, ещё добрее. Антон не может отказать, когда Бестужев на него так смотрит. Тогда он на секунду прикрывает глаза, закусив губу со внутренней стороны, что бы Миша не увидел, и говорит, что пойдёт. Миша снова улыбается, проходит в квартиру и ждёт, пока Антон соберётся. Не говорит ему, что слышал все и видел следы на рубашке.