Придешь? Скучаю

В его комнате каждый слишком рвано-больный раз пахнет сигаретами с блядскими привкусами кнопок, почему-то ванилью — вроде бы похоже на запах ее шампуня — и отчаянием (наркотой). Лу хочется вымарать, выбелить, даже выскоблить все это нахуй из червивых дыр где-то в луне души, рассыпавшихся кратерами по треснувшему сердцу. Ее будто стрелку магнитом клонит туда каждый бухой раз, когда чувствуешь себя чересчур свободной, уголки губ раскрываются бутонами вверх и горящий огнём смех заливается внутри. Лопотать свой чопорный бред на каблуках, специально покачиваясь даже немного переиграно — знает, что он поймает, придержит, позаботится, поцелует нежно в лоб, а Лу рассмеется слишком бордово — холодно-весело, с загорающимися звёздами в глазах, рассыпавшимися молочными созвездиями по радужке. У Лу сейчас дорогущее вино закатным солнцем вниз до самого сердца, разламывающегося до крупиц окончательно. Лу хочется чего-то сладкого в душе, Лу совсем неосознанно хочется к нему. Ещё ей хочется касаться — один, два, а может и пять раз прямиком до бесконечности. Лу с жёлтым чувством целует Гусмана, Валерио под кайфом целует всех, кто того пожелает. Золотой час в сердце заливается очередными впадинами, Лу кажется, что это слишком больно. Больно, блять, потому что нельзя так. Ей самой противно. Да и сам он противный. (Валерио, придерживая как-то перепившую и в этот раз Лу, уткнувшуюся ему в пахнувшую ванилью шею, шепчет — «Зайдёшь? Скучаю», Лу не заходит — вваливается с грохочущими золотистыми петардами внутри). Лу тоже скучает. Даже если он рядом, она скучает. По касаниям. По невозможным и охуенным поцелуям. Да по всему, блять. У Лу едва дрожат ресницы, когда она тянется даже почти что уверено ещё ближе, задевая спутанные ветром кудри носом. «Какой же ты дурак, господи», — и пальцами в мягкие пряди, губами неосторожно по щеке. Словно распуская солнце ярким привкусом, Лу выдыхает, прежде чем поцеловать с каким-то легко-пьяным беззвучием (Валерио позже не спросит, что это было). (Только обнимет совсем бережно, словно Лу так и осталась цветочной, даже ромашковой девочкой, защищающей враньем его перед отцом, едва прикоснется лбом к слишком нежной коже). Лу позже скажет, что это самый последний ебаный раз, когда она приходит к нему — выкинь, блять, из головы. Оба знают, как это бесполезно и как ломко-больно. А у Лу щеки алеют летом, персиковым цветом, Валерио прекрасно понимает — не из-за вина. Валерио также понимает — упасть перепившей и слишком развеселенной, оттого хрупкой Лу он не позволит. Лето неизменно тускнеет у неё где-то в душе, затем и на горящих щеках, когда Лу трезвеет. Я-твоя-сестра, я-же-просила-тебя-отстань-от-меня-раз-и-навсегда едва высказываются, Лу сразу губы сжимает. Каждый раз это неизменно кончается слезливыми полосками где-то внутри в легких, прямо на едва расцветшие бутоны, совсем неосознанным, словно сонным чувством. В самом же конце: — Придешь? Скучаю. Лу помотает головой, прежде чем упасть ему в руки.