I.
14 марта 2020 г., 02:54
Уильяму Вейру пятьдесят, и выглядит он на все свои годы. В юности был хорош собой, даже слишком («ангельская внешность» — говорили о нем), но теперь волосы поредели, лицо оплыло, а смерть Клэр принесла седину на висках и горькие складки в углах рта. Он давно перестал этому удивляться, и все же — старая привычка — проходя мимо зеркала, всякий раз обменивается со своим отражением быстрым значительным взглядом, словно вспоминает о секрете, известном лишь им двоим.
Он стареет, как человек. Заботы и горести оставляют на нем следы. Все как у людей.
***
В том, что Уильям Вейр — не настоящее имя, он признался Клэр за месяц до свадьбы. Был канун Рождества, они сидели у камина. Издалека доносились обрывки музыки — у соседей шла шумная вечеринка. И вдруг он подумал: люди доверяют друг другу. Делятся своими секретами с близкими. А ближе этой чудесной девушки с золотистыми глазами и теплым грудным смехом у него никого нет — и, наверное, не будет. Он решил быть человеком во всем: значит, стоит рассказать — пусть не все, но хотя бы то, что ей можно знать. Потрескивал камин, языки пламени бросали на ее лицо золотисто-розовый отсвет; и в свете этого прирученного, безопасного огня Вейр заговорил о том, что его отец был известным человеком. Роберт Торн — быть может, Клэр о нем слышала. Его трагическая история в свое время наделала шуму. Из семьи «старых денег», политик, дипломат, был послом в Англии, да только плохо кончил. Жена его, беременная вторым ребенком, погибла от несчастного случая. Горе помрачило рассудок Торна: он начал винить в смерти жены сына, которому было тогда всего пять лет. Нескольким людям говорил, что сын будто бы ему не родной, что настоящий его отец — сам Сатана, что это маленький демон, призванный привести на землю Ад. А однажды ночью вытащил ребенка из постели, приволок в церковь и попытался зарезать на алтаре. По счастью, сумасшедшего удалось вовремя… остановить. И, глубоко вздохнув, закончил: — Этим ребенком был я. — Боже мой! — воскликнула Клэр и, обхватив его лицо ладонями, вгляделась в глаза. На миг ему стало страшно. Что она там увидит? Но во взгляде Клэр читалось только сочувствие. — Какой ужас! И что же дальше? Ты попал в приемную семью? — Нет, к родственникам. Но у них не прижился, и… — Он неопределенно пожал плечами. — В общем, давно уже порвал с ними, живу своей жизнью и этому только рад. Я никогда не чувствовал себя одним из Торнов, и… черт, да просто не хочу, чтобы каждую годовщину звонили журналисты и допрашивали, что я чувствую по поводу тех событий и простил ли отца! — А ты его простил? — тихо спросила Клэр. После долгого молчания он ответил: — Пожалуй, да. В конце концов, он был не в себе. Да это и понятно. Внезапно и страшно потерять человека, которого любишь больше всего на свете — от такого можно и крышей двинуться. — И, повернув голову, поцеловал ее ладонь. — Не вздумай умирать раньше меня, слышишь? Я не смогу жить без тебя! Уильям Вейр не знал, что эти слова станут пророческими. Клэр его покинет, и он не сможет жить… как раньше.***
В тот день он задержался допоздна: принимал экзамен у третьекурсников. Вернувшись домой, нашел ее в ванне. Вода густо окрасилась красным, и из этой кровавой жижи выступал остров плоти: бледные холмики грудей и впалый живот. Она очень исхудала за время болезни, его Клэр. Лицо оставалось под водой, да и неподвижность, и неживая бледность — мраморно-белое среди алого — ясно говорили: с вызовом «скорой» можно не торопиться. На бортике ванны лежал скальпель, и рядом исписанный тетрадный листок, сырой, в розоватых потеках. Вейр не помнил, как оказался на полу; помнил, что уперся взглядом в этот листок, снова и снова перечитывал одни и те же расплывшиеся строчки и не мог понять, что они значат. В голове стояла звенящая пустота, смысл слов пробивался сквозь нее с усилием, словно через толстый слой ваты. «Ради Бога, не вини себя, это только мое решение…» — и дальше что-то про новые метастазы, про то, что она устала и не видит смысла бороться дальше. Не хочет больше его мучить — она же видит, как ему тяжело — и мучиться сама. Боится беспомощности и новой боли. «Ты же знаешь, какая я трусиха — мне невыносимо думать, что впереди только бесконечная боль…» Тишину разорвал безобразный звук — то ли хрип, то ли икота. Не сразу Вейр понял, что этот звук рвется из его собственной груди. «Клэр! — думал он, прижимаясь лбом к холодному влажному бортику. — Как же так, Клэр? Какого черта? Почему ты хотя бы не посоветовалась со мной?!» Он корчился на полу и рыдал без слез; а Клэр лежала рядом в своей кровавой купели, мраморно-неподвижная, равнодушная к страданиям смертного, которым он стал.***
Когда доктора Уильяма Вейра, астрофизика, спрашивают: «Верите ли вы в Бога?» — он пожимает плечами и отвечает: «Конечно, нет». Удобный ответ. В космической отрасли атеизм — обычное дело, здесь он не вызывает ни вопросов, ни споров. Мечта о полетах к звездам плохо сочетается со средневековой верой в рай и ад. Самый удобный ответ — и самый правдивый. Разумеется, Вейр не верит. Он знает. Существование Бога и Дьявола — особенно Дьявола — для него такая же непреложная данность, как воздух в легких и земля под ногами. И — как о воздухе, которым дышим, как о земле, по которой ходим — об этом легко не думать. Особенно если очень стараешься забыть. Но теперь не думать больше невозможно. Ад существует; и почетное место в нем отведено для самоубийц. Клэр, его солнечная Клэр, так не хотевшая боли, обрекла себя на бесконечную боль. А он не смог ее остановить — и теперь не может защитить. Назаретянин умел исцелять безнадежно больных, даже воскрешать умерших. А под силу ли это…? Нет, не стоит об этом! Нет смысла. Он отрекся от отцовского наследства — от наследия всех своих отцов. Такой выбор делается раз и навсегда. Он — Уильям Вейр: нет у него никаких других имен. Нет иного лица, кроме той помятой и унылой физиономии, что смотрит на него из зеркала во время бритья. И при встрече со смертью руки его пусты, а сердце раздавлено бессилием. Он действительно стал человеком, от макушки до пят — и впервые за много лет этому не радуется.
