Блудный сын

      Тогда, у камина, Вейр умолчал о главном. О том, что произошло дальше.       О маленьких чудесах, сопровождавших его повсюду: учителя спрашивали только то, что он успел выучить, в настольных играх всегда выпадали «шестерки». О странных снах, повторявшихся снова и снова — снах, полных крови и огня. О черном псе и вороне, которых никто, кроме него, не замечал. О том, что люди вокруг продолжали умирать.       О лощеных типах с масляными улыбками и твердыми, как пуговицы, глазами. Скоро он научился распознавать их с первого взгляда — да от него они и не скрывались. Гувернеры, учителя, слуги, сотрудники и деловые партнеры дяди — мальчик точно знал, кто из них, на несколько секунд оставшись с ним наедине, встретится взглядом и значительно улыбнется. Возможно, скажет что-нибудь вроде: «Как ты, Дэмьен? Все хорошо? Если тебя что-то беспокоит — не стесняйся, мне ты можешь довериться». Или: «Я здесь, чтобы защищать тебя». Или промолчит, но мальчик поймет его без слов.       О том, как, когда ему было тринадцать, один из этих типов — Нефф, сержант Академии Дэвидсон, где мальчик тогда учился — пригласил его к себе в кабинет и молча протянул Библию, раскрытую на последних страницах. Недоумевая, Дэмьен стал читать — и почти сразу произошло нечто немыслимое, такое, о чем толком и не расскажешь. В полупонятных словах выспренной староанглийской речи, в темном древнем бреде о каком-то Звере, многоголовом и рогатом, он…       […узнал себя?!]       О том, что было дальше, Вейр старается не вспоминать. До сих пор больно.       Он колебался, не зная, принять ли свою необыкновенную судьбу. С ума сойти: он Антихрист! Было и страшно, и весело, кружили голову мысли о нечеловеческом могуществе и грядущей великой войне. Днем мальчик мечтал о том, как будет править миром, творить чудеса и взмахом руки убивать своих врагов — а по ночам лежал без сна, чувствуя, как тело и душа словно переплавляются в невидимом тигле. С удивительной, пугающей легкостью слущивалось и облезало все, что он привык считать «собой». Увлечение футболом и фантастикой, дружба с двоюродным братом Марком, первый осторожный интерес к девочкам — все серело, мертвело, разлеталось пеплом, и сквозь клочья пепла тлеющим огнем прорывалось что-то иное — неописуемое, невыразимое, настоящее…       А потом он едва не убил Марка.       Сумел остановиться в последний миг. Марк месяц провалялся в больнице, потом долго восстанавливался, но остался жив. Обо всем происшедшем начисто забыл — да оно и к лучшему.       Но Дэмьен забыть не мог. И неделю спустя сам пришел в кабинет к Неффу.       — Этого не должно было случиться, — сказал он. — Я не хотел причинять вред брату! Ни за что! Почему же…?       Сержант Нефф улыбнулся мягкой, отеческой улыбкой.       — Ты, Дэмьен — земное воплощение Ада. Живая дверь из Преисподней на землю — или, если хочешь, ключ, открывающий эту дверь. Никто не может встать на пути Ада и остаться невредимым.       — Но я не хотел…       Нефф улыбался и молчал; и, встретившись с ним взглядом, Дэмьен ясно осознал то, что вряд ли смог бы понять, будь это сказано словами. То, от чего у него похолодело в груди. Словно скользкое щупальце обвило сердце и медленно, почти ласково сжало.       Неважно, чего хочет он. Очень скоро сотрутся и забудутся все его собственные желания; строго говоря, сотрется и он сам. Будет только… дверь? Ключ? В общем, какой-то неодушевленный предмет, орудие. И эта деревяшка или железяка в человеческом облике и будет править миром.       А от мальчишки, что учился на первом курсе Академии, дружил с Марком и мечтал полететь в космос, ничего не останется. Совсем ничего.       На миг Дэмьена охватило отчаяние; но следом пришел гнев. Нет, он так легко не сдастся!       — Я не хотел убивать Марка, — медленно сказал он, — и он не умер. Значит, все-таки могу выбирать, что мне делать!       Улыбка стерлась с лица Неффа:       — Пока можешь, — коротко ответил он.       — А если выберу… отказаться?       В груди что-то тяжело бухнуло и оборвалось; комната поплыла перед глазами. На миг показалось, что он теряет сознание. Но, втянув воздух сквозь зубы, Дэмьен продолжал:       — Ну… вообще отказаться? От всего? И жить как обычный человек?       — Для начала мы попросим тебя очень хорошо подумать.       — Допустим, уже подумал. И что?       Лицо Неффа окаменело, взгляд скользнул мимо Дэмьена, словно на что-то у него за спиной. Мгновение спустя он коротко вздохнул и кивнул.       — Кто мы, чтобы становиться на пути Ада? Это между тобой и твоим Отцом. Синедрион примет любое твое решение.       Поначалу Дэмьен ему не поверил. Но время шло, и он убедился: «Синедрион» — кто бы они ни были — играет честно. Теперь Нефф обращал на него не больше внимания, чем на прочих курсантов, и относился точно так же, как к ним.       Он настороженно ждал, сам не зная, чего. Видений, знамений, чудес? Быть может, Сатана явится ему во всем своем грозном величии, начнет уговаривать или угрожать? Попытается соблазнить, подкупить — или принудить? Дэмьен ждал, сжимая кулаки, готовясь противостоять и искушениям, и угрозам, и пыткам. Он поклялся себе, что не станет покорно выполнять чужую волю — даже волю собственного Отца — и собирался сдержать клятву. Пусть ценой жизни, пусть даже ценой вечных мучений — он останется человеком. Останется свободным.       Но время шло, и ничего не происходило.       Странные ощущения и сны прекратились, как отрезало. Ни псов, ни воронов рядом с собой мальчик больше не видел. Иногда от этого становилось обидно… да что там — если честно, было чертовски больно! Сам он едва ли смог бы объяснить, что именно потерял; но потеря ощущалась постоянно и остро. В первые месяцы — почти непрерывная боль, тем более мучительная от того, что для нее не было имени и определения. Боль и чувство непоправимой потери, в которой виноват сам, как будто сам себе отрезал руку или прострелил ногу. Но он стискивал зубы, напоминал себе: решение принято — и отступать от него он не собирается. И с усилием, словно натягивая старый сапог, влезал обратно в полусброшенную человеческую шкуру.       Постепенно Дэмьен привык к новой жизни. Быть человеком не так уж плохо, если притерпеться. К тому же, когда боль начала стихать, он ощутил нечто новое: свободу. Словно перерезал пуповину, связывавшую его с чем-то не из нашего мира — и, когда унялось кровотечение, и рана начала подживать, почувствовал, что дело того стоило.       Но все вокруг — даже собственное имя — напоминало, кем он был и что утратил; поэтому, едва достигнув совершеннолетия, Дэмьен под благовидным предлогом сменил имя и отказался от своей доли в семейном бизнесе. Выговорил себе лишь небольшой трастовый фонд, чтобы спокойно получить образование и не бедствовать в первые годы самостоятельной жизни. Это было несложно: дядя Ричард и тетя Энн уже умерли, от Марка Дэмьен сам старался держаться подальше, прочие родственники только обрадовались, что акции «Торн Индастриз» не придется ни с кем делить.       Так он стал Уильямом Вейром.       Профессию себе выбрал почти наугад, ткнув пальцем на страницу в справочнике Университета Джорджа Вашингтона. Астрофизика? Пусть так. Дэмьен — Уильям — никогда не предполагал, что станет ученым, но почему бы и нет? Теперь он свободен жить как хочет и заниматься, чем вздумается. А космос всегда его привлекал. И потом, в его положении чем дальше от бизнеса, политики, религии, всего этого — тем лучше.       Вейр не ожидал, что увлечется всерьез. Но так и вышло: постепенно наука стала его жизнью. Он занимался исследованием черных дыр, сотрудничал с NASA — работал в команде, ищущей способы обойти постулаты Эйнштейна и Лоренца и выйти за пределы скорости света, читал курсы общей и специальной теории относительности в своей alma mater. Женился на Клэр и счастливо прожил с ней больше двадцати лет. К некоторому своему удивлению, он оказался однолюбом. И человеком вовсе не амбициозным: конечно, мечталось совершить прорыв и прославить свое имя — но в целом тихая, размеренная жизнь вдвоем, в обществе классической музыки и книг, вполне его устраивала. Детей не было — но и этим Вейр был доволен: кто знает, какие у него могли бы родиться дети?       Не стоит испытывать судьбу. Хватит и того, что из него самого вышел вполне приличный человек.       И когда настанет пора платить за недолгое человеческое счастье — так, как платят смертные: тоской, одиночеством, горечью бессилия… что ж, Вейр знал, что рано или поздно это случится — и говорил себе, что примет и это.       Он ошибся.