III.
14 марта 2020 г., 21:30
Простое человеческое горе обрушилось на Уильяма Вейра, и он твердо решил по-человечески его пережить.
Смертные не спускаются в Ад за умершими возлюбленными. Один, говорят, попробовал — но и у него, если верить мифам, ничего не вышло. Не бродят ночи напролет по опустевшему дому, гадая, какую сделку предложить подземному Отцу, как выкупить, украсть, отбить у него пленную душу. У смертных, для начала, нет родственных связей в Аду.
Они просто плачут, и пьют, и ходят на могилы. Некоторые ударяются в религию — но для него это точно не вариант. Другие стараются отвлечься и забыться, с головой погрузившись в работу. Проходит время — и, смотришь, уже не больно дышать, и солнечный свет не режет глаза, и каждое слово, каждый звук и запах больше не напоминают о ней. И становится можно жить дальше.
Он делает все, что полагается. Принимает соболезнования от коллег. Ходит на кладбище, хоть этот ритуал и кажется бессмысленным: очевидно, что труп, гниющий под земляным холмиком, больше не имеет никакого отношения к его Клэр. Напивается, краем сознания отмечая, что спиртное, как и положено, бьет по координации и ясности мыслей, а наутро исправно снабжает похмельем. Перебирает фотографии. По вечерам, не зажигая свет, подолгу сидит в опустевшей спальне в надежде заплакать; но слез нет. Пытается отвлечься работой.
На работе, кстати, тоже все невесело. Проект «Горизонт событий», похоже, застрял намертво: уже три года их группа не может сдвинуться с места.
В теории все звучит гладко. Принято считать, что кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая: но это не так. Кратчайшее расстояние — ноль. Достаточно сложить лист бумаги, на котором поставлены точки, так, чтобы они совпали друг с другом. Вселенная, в которой мы живем, многомерна; но и в ней возможны тоннели, червоточины, напрямую соединяющие друг с другом две точки в пространстве. Если научиться искривлять пространство-время так, чтобы начальная и конечная точки маршрута, сколь угодно отдаленные, накладывались друг на друга — мы сможем мгновенно перемещаться на любые расстояния. Исчезнет основное препятствие для колонизации других планет и даже отдаленных звезд.
Общепринятая теория гласит, что естественными пространственно-временными тоннелями являются черные дыры. И, чтобы овладеть телепортацией, нужно создать искусственную черную дыру и научиться ею управлять.
В этом-то и загвоздка. Имитации черных дыр, создаваемые в лабораториях, существуют лишь доли микросекунды — и так малы, что сквозь них не может протиснуться даже одна-единственная молекула. Над созданием действующей искусственной «червоточины» их лаборатория бьется четвертый год — все безрезультатно, и уже начались разговоры о сокращении бюджета. Настроения в команде мрачнее день ото дня: все чувствуют, что пытаются пробить лбом стену. Молодежь, вчерашние студенты и аспиранты Вейра, смотрят на него так, словно ждут откровения — а он не знает, чем их обнадежить…
***
В этот вечер, уже далеко за полночь, он сидит дома перед компьютером. Рядом блестит полупустой стакан: в последнее время Вейр не может уснуть без двойного виски, и это его немного беспокоит, но не слишком. В конце концов, заливать горе спиртным — нормально. Это по-человечески. Бывают привычки и похуже. На мониторе неторопливо вращается очередная неработающая модель «червоточины». Он всматривается в нее до рези в глазах, говорит себе: «Ну же, сосредоточься!» — но перед глазами стоит ванна, до краев полная красной воды. Протирание глаз и хождение по комнате не помогают; наконец он решает плюнуть на все, почистить зубы и идти спать. В ванной какое-то движение сбоку привлекает его внимание. Уже выдавив на щетку зубную пасту, Вейр оборачивается… И видит кровавое озеро и парящую в нем, словно в невесомости, Клэр. Он отшатывается. Хочет закричать, но что-то перехватывает ему горло, из груди не вырывается ни звука. А Клэр неторопливо садится в ванне и поворачивается к нему. Глаза ее закрыты, но на губах играет, освещая мраморное лицо, легкая улыбка. Его мертвая жена прекрасна, как при жизни; нет, еще прекраснее. — Не плачь обо мне, Уилл! Он видит, как шевелятся ее губы, но голос — теплый грудной голос, по которому он так тосковал — доносится словно откуда-то издалека. — Не надо, — повторяет она и протягивает к нему руки, с которых текут и капают на пол кровь и вода. — Мне больше не больно. Здесь, внизу, боль не причиняет мук. Став всеобъемлющей, она утешает и дарит высшее наслаждение. Ты же и сам знаешь, верно? По-прежнему не в силах говорить, он кивает и делает шаг вперед. К ней. — Ты помнишь, — низким, интимным полушепотом продолжает Клэр. — Разумеется. Все эти годы так старался забыть — но ничего не забыл, верно, милый? Словно зачарованный мелодией ее голоса, он делает еще шаг. Плевать, сон это, бред или что-то похуже: все бледнеет перед тем, что Клэр снова с ним — пусть в иллюзии, пусть всего на несколько мгновений. Хоть так он сможет с ней попрощаться. — Прости… — хрипло начинает он. Но все с той же легкой усмешкой она прикладывает палец к губам, а затем тянется к его ширинке. Он видит белоснежную грудь, усеянную алыми капельками, видит лебединую линию шеи, мокрые волосы, блаженную улыбку на запрокинутом лице — и, пораженный и очарованный, не противится. Все так же, не размыкая ресниц, Клэр поднимается на ноги. По телу струится кровь и вода: сейчас она походит на Афродиту, рожденную кровавым морем. С удивительной быстротой и ловкостью, словно у нее не две, а десяток рук, расстегивает на нем и стаскивает с плеч рубашку, стягивает домашние брюки. Он подхватывает ее на руки и прижимает к себе, всем телом ощущая странный, лихорадочный жар ее тела, влажность и липкость воды и засыхающей крови. Клэр легкая, как пушинка, но сильная и цепкая: она толкает его к стене, обхватывает руками и ногами, обвивается вокруг него, как плющ. — Люблю тебя! — жарко шепчет ему в самые губы. — Хочу быть с тобой вечно! Ты больше меня не оставишь, правда? Ты будешь моим? Он молча целует ее в ответ. Восставшая плоть касается ее плоти, пылающей, скользкой, влажно хлюпающей. Миг — и Клэр, приподнявшись, насаживается на него. Они снова едины: плоть к плоти, уста к устам. Любят друг друга торопливо и страстно, словно в первые дни — и с яростью, какой не знала их любовь при жизни. Поцелуи переходят в укусы. Она вцепляется зубами ему в плечо; он вонзает ногти ей в спину, приникает губами к глубоким продольным разрезам на запястьях. Медный вкус крови на языке. Боль, сливаясь с наслаждением, усиливает его стократно. Как до сих пор он обходился без этого? Никогда… никогда еще… даже когда Клэр была… […настоящей?] …когда была жива… никогда не было так хорошо! Кафельные стены и пол расплываются и тонут во мраке. Растворяется все: двое парят в бесконечной мгле. Мимо проплывают звезды — россыпь острых огоньков, и пылающие светила, и еще что-то огромное, округлое, сияющее так, что больно глазам, вращающееся словно во всех направлениях сразу… Но все это неважно. Важна только Клэр, горячая и гибкая, что змеей извивается в его объятиях, обхватив ногами за пояс, целует, кусает, слизывает кровь и шепчет, беспрерывно, лихорадочно шепчет: — Будь со мной, милый! Будь со мной! Будешь моим? Будешь? Не уйдешь? Будешь? И все в нем стонет и рвется закричать: «Да! Да! Никогда больше с тобой не расстанусь!» Но каким-то дальним краем сознания — тем, где еще действует если не рассудок, то инстинкт самосохранения — он удерживает крик. «Пусть откроет глаза, — думает он. — Я скажу это, глядя ей в глаза». Движения их ускоряются, делаются рваными, судорожными. Нарастает, становится почти невыносимым блаженство; но вместе с ним растет и прорывается на поверхность предчувствие близкой беды. От этого чувства уже не отмахнуться. Все это не сон — по крайней мере, не обычный сон; и с ним происходит нечто очень серьезное, быть может, непоправимое. За миг до кульминации ему удается оторвать взгляд от ее запрокинутого счастливого лица с зажмуренными глазами. Он смотрит в сторону — и из космической тьмы выплывает ему навстречу голубая кафельная стена и зеркало на ней. В зеркале Вейр видит себя — одного. Он стоит, прижавшись спиной к стене, со спущенными штанами и вздыбленным, блестящим от влаги членом. Потный, нелепый. Жалкий. Руки расставлены и протянуты вперед, словно в мольбе, лицо перекошено идиотической гримасой восторга. Бедра ритмично толкаются вперед, совокупляясь с пустотой. Вскрикнув, он разжимает руки, и Клэр летит вниз. Падает спиной на пол — тяжело, с грохотом, какой не может издать при падении живое тело. В тот же миг распахивает глаза. Вместо золотисто-карих глаз, которые он так любил — две окровавленные пустые глазницы. Два провала во тьму. — БУДЬ С НАМИ, ДЭМЬЕН! — Притворство отброшено; это больше не голос Клэр. Да и вообще не человеческий голос. Он отшатывается, стукнувшись затылком о стену…***
И открывает глаза у компьютера, за рабочим столом. Тикают ходики на стене, мягко гудит вентилятор, и лениво крутится на мониторе треклятая неработающая модель. Вейр (да, Уильям Вейр, так его зовут, и никак иначе!) тяжело переводит дух. Просто кошмарный сон! Или… нет, похоже, совсем не «просто». Он все еще чувствует неземной жар ее тела. Медный вкус крови на языке. Острую боль в плече, там, куда «Клэр» его укусила, и тяжелую, болезненную пульсацию в паху. Вейр машинально тянется туда, но тут же отдергивает руку и, сжав ее в кулак, стараясь дышать глубоко и размеренно, ждет, когда возбуждение уйдет само. Наконец оно спадает; вместе с ним рассеивается и страх, оставив по себе лишь горечь и отвращение. Мерзко, невыносимо мерзко от того, что этот… ублюдок из Ада… […Отец…] …этот сукин сын попытался добраться до него, используя Клэр. Впрочем, странно было бы ожидать иного. Сострадание, уважение к чужой интимности или к смерти — все это «слишком человеческое», в Аду эти условности не в чести. Вейр пододвигает к себе стакан и приканчивает виски одним глотком, почти не ощущая вкуса. «Могло быть и хуже, — думает он. — Сатана искушал меня, но ничего не добился. Пусть позднее, чем следовало, но я соскочил с крючка. И по-прежнему остаюсь хозяином самому себе. Что ж, впредь буду осторожнее». Теперь он знает, что в Аду о нем помнят. И больше не даст застать себя врасплох. Он поднимается из-за стола — неохотно, вздрогнув при мысли, что сейчас придется проделать путь в ванную наяву — готовясь выключить компьютер, бросает последний взгляд на монитор… И вдруг застывает, словно громом пораженный. — Черт! — тянет он вполголоса, расширенными глазами вглядываясь в крутящуюся на экране воронку. — А если… так… так… погоди-ка… о черт! Вот же оно, решение! Простое, изящное — и такое очевидное! Невероятно, что никто раньше до этого не додумался! Почему, черт возьми, не додумался он сам? Должно быть, неожиданная встреча с… с подземной родней встряхнула его разум — и наконец поставила на место элементы головоломки, которую Вейр несколько лет тщетно крутил в сознании. Конечно, надо будет еще двадцать раз все проверить и перепроверить; но кажется, до него наконец дошло, почему «червоточину» не удается воспроизвести в лаборатории и что с этим делать! Позабыв о снах и призраках, он снова садится за стол. Торопливо открывает MathType, начинает записывать формулы, но почти сразу придвигает к себе блокнот и ручку: по старинке, на бумаге, работать удобнее. Грядущие кошмары его больше не беспокоят: все равно сегодня спать не придется. И завтра, возможно, тоже.
