и лютик имя тебе

      — Как дела у моей невыносимо милой старшей сестренки? — Лютик усаживается на высокий стул, укладывая локти на барную стойку, склоняет в бок голову и хитро щурится. Трисс кажется, он знает все ее грязные секреты. Кажется так, конечно, не только Трисс, потому она делает вид, что ничего необычного не происходит. Необычного касательно их мира, не обычного. Если бы касалось обычного, то все было бы необычным, а так...       — Как и прежде, — отзывается Трисс, смешивая коктейль. — Сам как? Не отвечай, раз голова на плечах — все хорошо.       — Какие мы буки с утра пораньше, — Лютик ерзает на стуле, удобней устраивая длиннющие ноги на шаткой перекладине. — Что, свалилась не с той ноги? Или, дай угадаю, свалили не с той ноги?       — Свалил бы ты нахрен из моего бара, — беззлобно просит Трисс, подавая плазму долговязому типу с видом покойника. Лютик морщит невольно нос, на дне голубых глаз вспыхивает желтое пламя. Трисс ухмыляется. — Драку мне тут не начни своими разборками. Мой бар все еще средоточие толерантности и равных прав, и я тебе хвост оторву, если посмеешь испортить репутацию.       — Ты знаешь мою мотивацию, учитываю мою репутацию...       Лютик ржет, уворачиваясь от праведного подзатыльника, весело подмигивает и придирчиво оглядывает существ здесь сидящих. Трисс возвращает внимание клиентам, указывая Кагыру — напросившемуся у нее работать волчонку — обслужить вошедших фейри. Лютик задумчив и тих, не несет обычного бреда и даже не жалуется на Калантэ — все еще слишком строгую, чтобы с легкой руки благословить своих уже выросших детей заниматься, чем они хотят.       В этом и была их проблема. Проблема, что объединила двух несостоявшихся амбициозных студентов технологического университета, полезших в лес в полнолуние искать приключений. Именно она, а не то, что они держали общий бар, учились на одном факультете и были знакомы едва не с пеленок, объединяло, не давало разбежаться по миру, навсегда забыв друг о друге. Лютик всегда возвращался, Трисс всегда вытаскивала из неприятностей. И они всегда делали вид, что абсолютно не знают о личной жизни друг друга.       — Когда-нибудь Калантэ узнает, почему ты пропадаешь с радаров на месяцы, — устало замечает Трисс, подаваясь к Лютику ближе. — Неужели какой-то охотник стоит изгнания из стаи?       — Неужели какая-то ведьма стоит изгнания из стаи? — парирует Лютик, поворачивая голову к Трисс. Радужка опасно горит охрой, губы сжаты в тонкую линию, каштановые волосы торчат в разные стороны — к такому Лютику, так похожему на укусившую его Калантэ, лучше за милю не приближаться, но когда Трисс прислушивалась к чужому мнению?       — Ты должен понимать, что она убьет тебя за братание с охотником.       — Ты должна понимать, что она убьет и тебя за братание с ведьмой.       — Туше, — Трисс вздыхает тяжко, Лютик утешающе накрывает ладонью ее ладонь.       — Я смогу за себя постоять, тебе не о чем волноваться.       — Я волнуюсь только о твоем разбитом сердце и волчьей шкуре, которую продадут на аукционе в тридорога какому-нибудь Стрегобору.       Лютик крупно вздрагивает, охровые глаза наливаются первобытной яростью, и теперь уже Трисс приходится утешать разбушевавшегося волка. Ренфри была им сестрой, была добра к ним, когда они прибыли в стаю — потерянные, не нужные никому дети, — была рядом до самого конца, до момента, пока сладкий аромат мести не затуманил рассудок, пока маг из Польши не заказал ее, пока охотники ее не убили. Лютик качает головой, благодарно улыбается и ерошит еще больше волосы, жмурясь секунды в попытках придти в себя.       — Геральт не такой, — обещает Лютик, умоляюще смотря на Трисс. — Он поймет. И примет.       — Тогда почему ты до сих пор не сказал? — Лютик тупит взгляд, Трисс качает головой, отчего-то думая о съезде магов, на который отправилась Йеннифер. Им тоже стоило поговорить. О многом. *       — И все-таки какая неожиданная встреча, Геральт, — Лютик ухмыляется в ответ на хмурый взгляд желтых глаз. — Куда путь держишь?       — В Штаты, — скупо отзывается Геральт, пересчитывая оставшиеся зеленые. И добавляет. — Получил новый заказ, буду охранять дочь альфы на званом ужине.       Лютик сглатывает, умоляя бешено колотящееся сердце успокоиться. Можно подумать, Геральту обязательно ехать в Нью-Йорк. Может, в Лос-Анджелесе есть альфа с дочерью и хорошими связями. Или в Детройте. А, может, Вашингтон? Собственно, кого он пытается обмануть? Даже если бы это было так — что, в самом деле, невероятно спорно, — со своей удачей Лютику светит только изгнание. Но, может, Калантэ сжалится, узнав больше о причинах, по которым Лютик преданным псом таскается за охотником? Может, примет и благословит?       — А, может, ну их, эти Штаты, — тянет Лютик, разваливаясь на кровати. Шелковые простыни едва прикрывают бедра, все тело ноет после вчерашнего и мечтается лишь зажмуриться и ярко улыбаться, провалявшись так весь день. Геральт косится в его сторону, хмыкает и качает головой. — Что опять не так? Брось, Геральт, будто ты Штаты не видел.       — Штаты видел, таких денег — нет, — Геральт коротко целует в губы и тут же отстраняется под недовольный стон. — Чем Штаты не угодили тебе? Думал, ты будешь только рад вернуться на родину.       Геральт смеется над угрюмым взглядом Лютика, натягивает черные джинсы и проверяет собранные вещи. Лютик ворчит, поднимаясь, плетется в ванну, захлопывает ту на замок; спустя пару минут слышится включенный душ. Геральту стоит перестать так улыбаться при виде Лютика, наконец на корню задавить мечты о доме за белым забором, щенке и приемных детях, бегающих по двору. Ему стоит наконец расставить все точки над и, идти дальше, не отвлекаясь на сердце, пропускающее удар при виде Лютика, что находит его всегда и везде. Будь Геральт оборотнем, решил бы, что нашел истинную пару своего волка; но Геральт не оборотень, и Лютик не оборотень, и рано или поздно Лютику надоест искать по всему миру ради двух недель ответа на «срастется ли?». Геральт не будет останавливать Лютика, если тот решит найти себе кого-нибудь, остепениться. Не будет пытаться оставить рядом с собой, только эгоист уничтожит шанс на счастье любимого ради призрачной надежды на счастливый конец. Охотники уходят лишь на вечный покой, охотниками руководит разум, не чувства, охотники привязываться не должны.       — Хреновый из меня охотник, — Геральт стягивает белые волосы в хвост, оборачиваясь на звук открывающейся в ванну двери. Лютик, одетый в зауженные джинсы, рубашку с цветочным принтом и яркий алый пиджак, дарит ему веселую ухмылку и скидывает скудные пожитки в большой чемодан.       — Плотву оставишь или будем переправлять?       — Ты же знаешь, между тобой и плотвой я выберу плотву, как ты выберешь лютню.       — Я ранен в самое сердце, Геральт, как ты мог? — Лютик картинно прикладывает ладони к сердцу, закатывает глаза и спиной облокачивается о стену позади. Геральт фыркает. Может, он и отпустит Лютика, но произойдет это нескоро. Определенно, абсолютно нескоро. *       Геральт уверен, в любви к роскоши вампирам найдутся конкуренты среди волков. Мышовур приветственно обнимает, обещает, что вечер запомнится надолго, и уходит встречать новоприбывших. Вечер помолвки дочери-ведьмы альфы Нью-Йоркских оборотней с сыном враждующего клана с Манхэттена похож на съезд мировых лидеров, а не на обычный помолвочный вечер властителей мира сего; тут и там мелькают разряженные знакомые лица, прибывшая с верховными магами Йеннифер кивает с другого конца зала, под руку держа афроамериканку с внушительной копной вьющихся смоляных волос. Геральт решил бы, что афроамериканка ведьма, не будучи уверенным, что Йеннифер зареклась строить отношения со своими же собратьями после громкого скандала с одним из подмастерьев Стрегобора. Которого, в отличие от Тиссаи, на празднике не наблюдалось. Геральт хмыкает себе под нос. Волки могут остановиться в мести, но не простить. Никогда. Особенно тех, кто убили члена семьи.       — Сдается, ты меня преследуешь, Геральт.       Лютик напротив в строгом черном смокинге с шелковым галстуком-бабочкой, чуть подведенными глазами и зачесанными назад каштановыми волосами улыбается, затмевая свет дорогих люстр, и Геральт улыбается уголками губ в ответ.       — Даже спрашивать не буду, что ты здесь делаешь.       — У меня достаточно талантов, чтобы быть приглашенным музыкантом, — самодовольно замечает Лютик, кивком головы указывая на оркестр из пяти человек. — Скрипка такая же моя страсть, как и лютня.       — Я думал, твоя страсть — действовать мне на нервы, — усмехается Геральт, мимолетно касаясь длинных пальцев своими. — Ты хотел поговорить со мной о чем-то, верно? Или разговор подождет до утра?       — Ах, да, — Лютик стремительно бледнеет, краем глаза Геральт замечает приближающуюся к ним Калантэ и уже разворачивается приветствовать ту, как Лютик хватает цепко за предплечье, выдыхая на ухо. — Я обещаю, что объясню все. Просто... просто не делай поспешных выводов, хорошо?       Геральт успевает лишь кивнуть и открыть рот, как Калантэ с вежливо-убийственной улыбкой оглядывает сначала его, а затем и Лютика. Слова застревают в горле, когда единственной мыслью становится загородить, защитить Лютика, но тот смело выступает вперед, переплетая их пальцы.       — Юлиан.       — Мама.       Геральт моргает. Калантэ скрипит зубами. Решительный Лютик сбивает с толку куда больше пламени на дне голубых глаз, что поднимает голову, рыком готовое опалить близстоящих гостей. Что за чертовщина творится? Лютик только крепче сжимает его руку, умоляюще, уверенный наверняка, что Геральт должен... Геральт большим пальцем выводит круги на лютиковом запястье, отстраненно размышляя, что шутить над способностью Ламберта закрывать глаза на очевидные вещи не стоило. У них это точно семейное.       — Сначала твоя сестра, теперь и ты, — хмуро констатирует Калантэ, скрещивая руки за спиной. — Не знай я Эйста, решила бы, что вы надо мной издеваетесь. И бедного Кагыра подбиваете на то же.       — Лютик...       — О, отлично, мы с Трисс снова виноваты, — Лютик закатывает глаза. — Ты ничего не изменишь, мама. Истинные пары не выбирают, я свою нашел и не упущу.       Калантэ только отмахивается от них, с закатыванием глаз и сожалеющим бормотанием о непутевых детях отправляясь на поиски мужа. Геральт улыбается с минуту семейной идиллии, пока смысл сказанных слов не доходит до мозга.       Вот же ж...       Зараза.       — Лютик, — Геральт раздраженно вглядывается в расширившиеся зрачки. — Блять.