Две недели тепла

5 января. Он медленно выплывал из кошмара. Шлейфом тянулись воспоминания об этом сне. Вот он услышал голоса, крики, которые не мог разобрать. «Ах, да! Он же в другой стране, и не понимает этот язык». Свет, приближающийся с огромной скоростью, дальше скрип колёс, опять крики, боль… И холод, пронизывающий до костей… А потом чьи-то руки бережно накинули на него что-то тёплое и крепко обняли… Тепло, медленно проникало в его тело, и, наконец, ему стало совсем жарко… «Что? Он проснулся? Что это давит на грудь, что невозможно пошевелиться?» Он с трудом разлепил глаза. Оказалось, что он лежит в кровати, плотно укутанный в одеяло. Его крепко обнимают руки… На груди голова, спящей женщины. Он внимательно присмотрелся. Сначала увидел волосы, чёрные, собранные сзади в простой хвост. Несколько прядей выбилось из общей массы, одна лежала на одеяле, другая завернувшись в дугу, описала контур лица и зацепилась за губу. Щёки слегка порозовели, видно разомлела во сне. Чёрные ресницы веером расположились на них, длинные, без косметики. Кожа смуглая, видимо, хозяйка не прячется от солнца. И родинка под левым глазом, и вторая на подбородке с правой стороны. «Интересно, а есть третья? Почему это его так интересует?» Он тихо лежал, чтобы не потревожить спящую женщину. Потом поднял руку, решив поправить выбившуюся прядь, и от боли, что пронзила его, резко выдохнул. В этот момент женщина открыла глаза. На него смотрели абсолютно чёрные глаза. Было невозможно определить, где кончается зрачок, и где начинается радужка. «Совсем, как у меня», — мелькнула в голове мысль. — Oh, sorry![1] Она резко подняла голову. — It must be hard for you.[2] «Что, английский? Ах да, она же не говорит по-китайски». — Nothing wrong. You'll forgive me. I'm causing so much trouble.[3] — Сколько сейчас времени? — она глянула на настенные часы. — Так, половина восьмого вечера, — и уже громче, — Елена Викторовна, наш больной проснулся. — Вот и славно! — донеслось из соседней комнаты. Через минуту Елена Викторовна подошла, пощупала его лоб. Рука была прохладной, прикосновение ласковым, словно она гладила малыша. И не раздражало. — Ну, что ж, жар прошёл. Ох, и напугали же вы нас. Больше так не делайте. Он прослушал тираду Елены Викторовны, а потом повернулся к Маше. Но она только улыбнулась, но переводить не стала. Через некоторое время обратилась к нему уже на английском. — Вы целые сутки провалялись с жаром. Проголодались? Пить хочется? Он только махнул головой, как Елена Викторовна поспешила на кухню. — Как вы себя чувствуете? Голова не болит? — сыпала Маша вопросами, она была смущена от того, что заснула у него на груди. — Голова болит, но терпимо. Всё хорошо. Спасибо вам за заботу. Простите, что доставил вам столько хлопот. — Ерунда. Чем бы занималась Елена Викторовна, если бы вас не было? Сидела бы в одиночестве и хандрила. Ведь семья её уехала в деревню на новогодние каникулы. — Но и вам я доставляю хлопоты. — Тоже, ерунда. Предполагалось, что я сейчас должна была вместе с сыном гостить у родителей, но так вышло, что я тоже одна и до завтра у меня нет никаких дел. — А завтра? — Завтра приезжает мой сын. — Сын? — Да. Он сейчас гостит у отца, а завтра вернётся. — Сколько ему? — Четырнадцать. Он удивлённо вскинул глаза. — Тогда сколько вам, если вашему сыну четырнадцать? — потом, спохватившись, проговорил, — Простите, мне не следовало вас об этом спрашивать. — Ничего страшного. Мне тридцать пять исполнилось 31 декабря. — Тридцать пять 31 декабря? — Да, — засмеялась она. — Представляете, я родилась под самый Новый год. Все поздравляют с Новым годом, и никто не вспоминает о моём дне рождения. — Пусть с опозданием, но поздравляю вас. Вам не дашь тридцать пять, вы выглядите намного моложе. — Спасибо, но вы мне льстите. — Нет, я совершенно серьёзен. Я бы дал двадцать пять — двадцать семь, не больше. — А вам сколько? Он замялся, но через некоторое время сказал: — Примерно столько же, я думаю. — Не помните? — Нет, но у меня стойкое ощущение, что мы с вами ровесники. — Да какая разница, сколько вам лет, — потом она встала, обошла кровать и откинула одеяло, — главное, поправляйтесь быстрее. Сейчас мы умоемся, примем моцион, а там и поедим. Маша помогла ему подняться, вставал он медленно, морщился, видимо движения доставляли ему боль. Она закинула его правую руку себе на плечо. «Высокий, выше меня сантиметров на десять, и это на полусогнутых, » — улыбнулась Маша про себя. Ноги его дрожали, и он перенёс весь свой вес на Машу. «Худой, но жилистый, значит физкультурой занимается», — снова мелькнула мысль в её голове. Она проводила его до туалета. На стене в туалетной комнате были поручни, так что со всеми делами он справился сам. А потом, уложив его обратно в кровать, она обработала ему раны на лице и руках, после принесла жидкую рисовую кашу и клюквенный морс, приготовленные Еленой Викторовной. — Вот ешьте, осторожно, не пораньте губы. — Она придерживала тарелку, пока он ел, затем протянула стакан с питьём. — Это клюквенный морс, он кисленький, но витаминов там много, сразу простуда отступит. Но вам, наверно, незнакома эта ягода? Поскольку сил у него было мало, поев, он поблагодарил обеих женщин, откинул голову на подушку и закрыл глаза. Голова болела, но терпеть было можно, в рёбрах тоже, пока не двигаешься, боли не ощущалось. Елена Викторовна, поинтересовавшись, не нужно ли ему что-то, уселась в своё любимое кресло, а Маша села напротив. — Очень вежливый молодой человек, — проговорила Елена Викторовна. — Мама его хорошо воспитала. — Да. Он всё время извиняется, что доставляет нам лишние хлопоты, — улыбнулась в ответ Маша. Пока женщины болтали сами с собой на непонятном ему языке, он лежал, смежив ресницы, и рассматривал обеих. На первый взгляд они были совершенно не похожи, как день и ночь. Старшей было лет пятьдесят, среднего роста, хрупкого телосложения, светлые волосы, белая кожа, за такую китаянки бы многое отдали, глаза большие, голубые. Хотя передвигалась она с ходульками, но тоски и ожесточения в её глазах не было. На всех она смотрела с нежной улыбкой, говорившей о большом и добром сердце. Младшая же была очень высокой, черноволосой и смуглой. Хотя была она стройной, но сила в её руках чувствовалась. Когда он опирался на неё всем весом, она даже не согнулась. И ещё, то непонятное чувство, которое охватывало его, когда она к нему прикасалась, хотелось по привычке оттолкнуть, но в то же время задержать её руки на своём теле. «Так, откуда эта привычка — не давать до себя дотронуться?» И одевались они по-разному. Поскольку в квартире было тепло, Елена Викторовна всегда ходила в бриджах и разноцветных кофточках с неизменными карманами для телефона. Светлые волосы были подстрижены и уложены в каре. Смотрелась она всегда аккуратно и ухожено. Парфюм дорогой, из линейки Chanel. Терпкий цветочный аромат смешивался с амброй и сандаловым деревом. Приятный запах, не отталкивает, очень подходит для зрелой женщины. В одежде же младшей чувствовалась некая небрежность. Всегда просторные брюки с широким клёшем и однотонная водолазка в тон, дополняли образ длинные бусы из камней или цепочка. Тёмные длинные волосы она всегда забирала в высокий хвост и несколько прядей всегда выбивались из причёски, так и хотелось поднять руку и заправить их за ухо. Духи, казалось, повторяют букет тех, что использовала старшая, но не было в них той терпкости, были более лёгкие что ли, или … более дерзкие. «Ну вот, откуда опять эти непрошенные мысли? И он что, действительно разбирается в женских духах?» Он прокашлялся, и взоры двух женщин сразу обратились на него. — А знаете, сегодня вам можно посмотреть на себя в зеркало, — проговорила Маша, — хотите, я принесу? Он кивнул. Она встала и через минуту принесла небольшое круглое зеркало в металлической оправе. — Ваши отёки уже сошли, но синяки стали ещё красивее, — она улыбалась, протягивая ему зеркало, — не пугайтесь. Он взял протянутое ей зеркало. Ещё некоторое время смотрел на неё, а потом опустил взгляд в зеркало. Посмотрев, он улыбнулся и проговорил: — Краше в гроб кладут. — Ничего, вы бы видели себя с отёками. Теперь это уже смотрится не так страшно. — Маша во все глаза смотрела на губы незнакомца, увидев, как он улыбнулся в первый раз за всё это время. — Правда. На него из зеркала смотрело уставшее лицо, но действительно отёков не было, зато синяки под глазами приобрели жуткий желтовато-зелёный оттенок. На губах и подбородке были ссадины, но они уже подживали, также пробивалась небольшая щетина. «Да, через неделю всё войдёт в норму, — подумалось ему, — но почему же это так важно?» [1] Oh, sorry! — Ах, простите! [2] It must be hard for you. — Вам, наверно, тяжело? [3] Nothing wrong. You'll forgive me. I'm causing so much trouble. — Ничего страшного. Это вы меня простите. Я доставляю столько хлопот.