Fortepiano

      Воздушная юбка белого платья взлетает вверх при очередном развороте ее хрупкой фигурки. Ему не нравится, что оно не оставляет фантазии шанса. Ему не нравится, что все вокруг могут увидеть то, что для их взгляда не предназначено.       (Ему нравится, что можно касаться ее оголенных плеч.)       (Но вырез он сделал бы меньше.)       Съемки — как в тумане. Белом, под цвет Тининого платья, за которое невольно цепляется взгляд каждый раз, стоит ему слегка повернуть голову. Поэтому он сидит неестественно прямо, иначе станет уже совсем неприлично. Пялиться. А хочется.       (Гребаный вырез.)       На сцене участник сменяется участником. Шутки наставников — и его автоматические комментарии, пронизанные фирменным шармом Дана-Дракулы, ведь даже с отключенной головой он остается профессионалом.       Незаметно становится жарко, но почему-то ему одному.       (Он прекрасно знает, почему.)       Пока никто не видит, он стаскивает пиджак цвета любимого молдавского вина, уповая на то, что это поможет. Зря.       Его тянет к соседнему креслу словно магнитом. Он честно пытался сдержаться. Пы-тал-ся... С самообладанием у него «так себе», конечно.       Один взгляд влево, и:       — Белая Королева уже практически в руках, — роняет он будто б между прочим.       (Врет самому себе. Между ними — пропасть и неон красных кресел.)       Громко.       Она смеется громко, перекрывая его голос, и он понимает, что это — намек заткнуться. Честно, понимает. Но наушник упрямо твердит продолжать, и на секунду у него замыкает контакты в мозгу. Будто со стороны Дан видит, как его желваки ходят из стороны в сторону. Он чувствует это так же отчетливо, как и ее неловкость, скрытую под хорошим слоем тоналки. Нужно игнорировать назойливый мужской голос в наушнике.       (Хоть вырывай его из уха с кровью.)       Нужно вспомнить о личном пространстве. Нужно перестать так откровенно пялиться.       Вдох, и...       Он делает все ровно наоборот. Ничего нового, впрочем.       И он ждет, что она сейчас засмущается, вот-вот, еще секунду... Но Тина уверенно отбивает подачу, вызывая на его лице неконтролируемую улыбку (гордости), что так хорошо вписывается в ситуацию и образ. Королева ловко выскальзывает из его пальцев уже в который раз. Жаль, что не из мыслей.       (Слава богам, что не из мыслей.)       Сегодня (не) его Королева вообще в ударе.       Она меняет правила, выбирая нюд вместо привычного алого, и тот кричит о том, что она счастлива, громче ее отработанного за много лет сценического смеха.       Счастлива.       Неужели она, на самом деле, счастлива?       Дан щурится, пытаясь сложить пазл, на что Тина улыбается еще шире, словно читая его мысли.       Оглушительно громко.       (Опять врет?)       Он решает, что разберется с этим потом. Софиты до слез бьют по глазам, ее голос — по барабанным перепонкам (по нервным окончаниям током проходят ее прикосновения, но это неважно).       Он нервно сглатывает под пристальными взглядами стеклянных объективов, когда ее руки касаются его лица; самый важный взгляд скользит мимо, задерживаясь лишь на секунду, не улавливая перемены.       (На самом деле, улавливая вообще все, но за собственным волнением он этого не замечает. Так даже лучше.)       Она уверенно делает вид, что все идет по плану. Шагает белыми по ало-черной линованной, наотмашь раскидывая его фигуры и спокойствие. Сейчас у нее одна задача:       Играть.       Заигрывать.       (Не заигрываться.)       (Но что-то с самого начала идет — не — так.)       Она давно потерялась. Как девочка Алиса, что не понимает, куда делся кролик, в какую сторону идти, и почему она снова чувствует себя маленькой. Она смотрит на него и поражается правдоподобности его игры на камеры. Между собственными репликами замечаний она гадает, где, среди его танцев, улыбок и флирта — он сам? Где заканчивается их, с любовью выведенный рукой очередного молодого и, без сомнения, безмерно талантливого писаки, сценарий? Да и заканчивается ли он, когда гаснут огни, или за столько лет на сцене маска артиста прочно срослась с его лицом? А если так, то получается, все, что они видели за кулисами, его слова, и шутки, и касания ее рук невзначай, — четко спланированный образ?..       (Сердце, на удивление, екает.)       Голова начинает неприятно ныть.       Она задает себе эти вопросы по кругу, неспешно загоняя саму себя в ловушку.       (И даже не подозревает, что в его мыслях — такая же сумятица.)       Где — игра, а где — реальность?       Она трясет тяжелой головой наверняка не в тему и целых две минуты убеждает себя, что не хочет этого знать, пропуская речь Кати со сцены. Уверена, та была искрометна, как всегда.       (Отчего-то ей очень-очень важно это узнать.)       (Damn it!)       Ей срочно нужен спасательный круг и компас. Иначе, кажется, не выгребет.       (Ей не кажется.)       Она вцепляется в его руки, как в пресловутый спасательный круг, но это слабо помогает, и воздуха становится немного меньше. Перехватывается, до посинения сжимает его пальцы, что незаметно держат лямку такого ненавистного платья, в надежде, что это что-то исправит. Осознание ошибки начинает закрадываться в охваченный паникой мозг уже слишком поздно, и, стоя к нему спиной, она снова громко хохочет, будто на бис перед тем, как окончательно погрузиться под воду.       (Она не догадывается, что он сам — не лучше, и его сердце сейчас глухо стучит где-то в районе горла, периодически выпадая из ритма.)       Дан отпускает ее почти нехотя, в который раз за сегодня заучивая ноты духов в медовых локонах, смешанные с шампунем и всевозможными средствами для укладки. Он бы подобрал их на память с закрытыми глазами без единой ошибки, дай ему кто-то такую возможность.       Ему почти жаль, что никто его об этом не попросит.       Завороженный, он больше не старается отвести взгляд, и даже вырез перестает уже казаться столь пошлым. Левая рука сама тянется к ней через неон и ту самую пропасть, но—       Громогласное «Снято!» на весь зал бессовестно вытаскивает его на поверхность.