Fortepiano

      Тина меняется в лице мгновенно. На смену лучезарной улыбке приходит вселенская усталость, будто она не спала уже несколько суток.       (Она не спала несколько суток. Наивно, она полагает, что никто не заметит.)       (Поздно.)       Она ловит на себе его взгляд и, спохватившись, снова надевает маску счастья. Отчаянно старается ее удержать. Все еще пытается подыгрывать.       Пытается не шагнуть в пропасть.       Его сердце пропускает один удар: кажется, он начинает что-то понимать.       Кажется, ее броня вновь дает брешь.       (И она это тоже чувствует.)       Через мгновение Тина скрывается в полутьме коридоров, и он не успевает ее остановить, стоя, как громом пораженный, посреди круглой сцены, пока вокруг гасят софиты и выключают камеры. Потап хлопает его по плечу, выводя из транса, и Дан ему даже благодарен за боль в правой лопатке. Отрезвляет.       Кивнув самому себе, он молча следует за уже еле различимым шлейфом сладкого аромата.       (Он все еще помнит его дословно.)       А где-то через пару часов он вновь находит себя в этом злосчастном зале. Он опускается на одну из ступеней в проходе, смотрит на их кресла с непривычного ракурса. Издалека они кажутся меньше и не такими внушительными. Наверное, и их сценарий отсюда тоже выглядит намного проще и приземленней.       Он ненавидит это слово настолько искренне, насколько только может. Когда он успел?       Перед глазами яркими отрывками мелькают моменты сегодняшнего дня. Круглые очки, которые ей на удивление идут, хотя все равно хочется пошутить про шрам на лбу. Очередное платье, вырез которого собственноручно подмывает подтянуть повыше. Нюд, то и дело расплывающийся в лучезарную улыбку. Ее пальцы, (ненароком ли?) переплетающиеся с его.       Хрупкие плечи под сухими ладонями.       (Он все еще ощущает их жар.)       Он держал ее крепко, но она и не думала вырываться. Дан готов поклясться на чем угодно, что режиссеры тут были не при чем.       (Нутром чувствует.)       Движение где-то на периферии обозримого заставляет его чуть вздрогнуть и обернуться.       Тихо.       Тихо, она подходит к нему со спины. Ее поступь почти не слышна в белых кроссовках, что сменили шпильки-убийцы. Мягкий кардиган натянут до кончиков пальцев, и без макияжа она выглядит совсем домашней.       И будто бы лет на десять младше.       Она выглядит так, точно что-то для себя за эти два с лишним часа решила.       (Уголки его губ вновь ползут вверх. Чертовы предатели.)       Почти наощупь она делает два последних шага. В полутьме зала она сама удивляется, как заметила его темную фигуру.       (На самом деле, у нее уже давно на него радар.)       Он чуть двигается, освобождая место и без слов приглашая присоединиться, и Тина послушно садится рядом. Слишком близко: справа места еще на две ее фигурки, но он и не думает возражать. Притворяется, что все так и должно быть.       Нет.       Ведь все так и должно быть.       Она почти невесомо касается плечом его плеча, видимо, проверяя степень дозволенного, тоже цепляясь глазами за кресла, и его сердце в который раз за сегодня делает сальто (уже давно не против его воли). Дан первым нарушает тишину, вспоминая о ее усталости:       — Уже поздно. Ты чего не дома?       Она крутит в руках телефон и едва уловимо пожимает плечами.       — Пашу где-то носит, — говорит, как само собой разумеющееся. Он слегка наклоняется в надежде «прочитать» ее, но в темноте помещения принимает слова на веру. Все равно не получится. — А ты?       Он тоже пожимает плечами и молчит с полминуты. Не говорить же, что его там, не_дома, никто не ждет, кроме расстеленной еще со вчерашней ночи постели. Хотя, предложение заманчивое, конечно.       (Не настолько, чтобы променять на него Королеву.)       И ощущение, что она его без слов понимает. Тихо улыбается, прижимаясь к его плечу пульсирующим от трехдневной боли виском. Эта стерва снова берет свое, поборов, наконец, действие Нурофена, но Тина все равно улыбается. Потому что этот день, изнурительно долгий для нее, наконец-то окончен. Потому что больше не нужно кривляться, прыгать, переживать за участников и делать шоу. Потому что больше нет долбаного наушника, диктующего бестелесным голосом свои условия и прикрывающегося рейтингами.       (Потому что мужчина рядом сидит подле нее и никуда не уходит, и можно убедить себя в том, что он ждал тут именно ее. Бред, конечно, но можно ведь.)       (Он ее ждал.)       Они сидят в тишине, наблюдая за тем, как последний технический работник сматывает провода и завершает смену. Его глухие шаги разлетаются эхом по пустынным коридорам.       — Ты изменилась за последние месяцы, — отмечает он вдруг.       Она отлипает от его плеча, и Дан ловит на себе пристальный взгляд. Скорее чувствует, нежели видит, как она на секунду хмурится.       — Тебе не нравится? — спрашивает будто б безразлично, но в голосе предательски проскальзывает настороженность.       Он хитро улыбается:       — Этого я не говорил.       Его трогает тот факт, что ее волнует его мнение.       (Ему очень нравится.)       Они говорят полушепотом. Не от страха, что кто-то услышит, а потому что им обоим хочется убавить громкость: во всех смыслах.       Она слегка щурится, выискивая в блестящих в темноте глазах ответ на свой вопрос, и чуть наклоняет голову на бок. Дан наблюдает за ее действиями с любопытством кошки. Усмехается, наконец:       — Что ты там пытаешься разобрать? — с показным спокойствием.       Тина медленно качает головой из стороны в сторону пару раз, все так же уверенно рассматривая его лицо. Нужно отдать ей должное, делает она это профессионально-беспристрастно.       (Ему только так кажется.)       — Не знаю, — отвечает она тихо. — Что-то.       (Что-то очень-очень важное для нее.)       — И как? Успешно?       Она хмыкает. В глазах загораются лукавые огоньки:       — А ты как думаешь?       Теперь и на ее губах играет легкая улыбка, а черты лица разглаживаются, теряя прежнюю сосредоточенность. Должно быть, что-то она только что все-таки разобрала.       Смешно тыкается носом в его плечо, и Дан одной рукой обнимает ее за шею, пропуская мягкие локоны меж пальцев и прижимая к себе крепче. Ее волосы — его наркотик. Она чувствует его дыхание на макушке и сама вдыхает с черной футболки дорогой парфюм, смешанный с его собственным неповторимым ароматом.       (И ей этого так не хватало.)       Рука скользит вниз, пробирая ее до мурашек, которые невозможно скрыть, и Тина ежится и (прям, как он любит) закусывает нижнюю губу. Ему на секунду чудится, что она хочет отстраниться, и покорно убирает руку, но она только немного меняет положение, чтобы вновь видеть его лицо.       Им нужно научиться читать друг друга между строк. Она понимает это. Он — жаждет.       (Она, на самом деле, — тоже, но одновременно находит сотни отговорок, противореча самой себе.)       (Но бессознательное сегодня берет верх.)       Невесомо, она облокачивается о его плечо и обводит его скулу подушечкой пальца с видом настоящего исследователя, а у него искры сыпятся из глаз от такой нежности. Неожиданной, но оттого еще более сладкой. Была б его воля, он остановил бы время, навечно оставшись в этом моменте с ней.       Дыхание сбивается.       Он ловит себя на мысли, что, черт побери, это — лучше секса. Тихое, интимное, только для них двоих, и ничего «кроме» — не существует. И им не нужны слова.       Им не нужны слова?       Он открывает рот, и тут же чувствует тонкий пальчик на губах и тихое «ш-ш-ш» на ухо.       (Им не нужны слова.)       Оставляет легкий поцелуй на ее указательном, в награду получая еле слышный грудной смешок.       (И вновь эти искры.)       Пальчики с кошачьими коготками продолжают порхать по начинающей отрастать щетине. Словно бабочку, он боится спугнуть ее, и сидит, замерев, неподвижно, от наслаждения прикрыв глаза. Наверное, он сейчас похож на кота, наевшегося сливок. И если бы он сейчас умер, то хотя бы самым счастливым на этой гребаной земле.       Он не понимает, что это вдруг на нее нашло, но он всеми руками «за».       Его Королева сегодня «в ударе» не только на сцене.       Момент прерывает трель ее мобильного, а на экране высвечивается «Паша», и у него, будто бы на секунду (на самом деле), останавливается сердце. Тина вздрагивает, а он готов закрыть лицо руками, с нервным хохотом откинувшись назад... Сдерживается. Только клянет ее менеджера на трех языках разом.       Он до скрежета сжимает зубы, стараясь не выглядеть слишком разочарованным.       (Но она все равно все замечает, хотя объективы камер уже давно закрыты.)       Тина тихонько фыркает, кажется, разделяя его эмоции, нажимает «отбой», но послушно поднимается на ноги. Она всегда была хорошей девочкой.       — До завтра, Дракула.       Она проводит рукой по его плечу, вниз — к предплечью, в последний момент задерживаясь пальцами на теплой ладони. Такой знакомый ему со съемок жест, но сейчас, наедине, при выключенных камерах и свете, он ощущается совсем по-иному. Интимно. Дан сжимает тонкие пальчики на прощание и кивает, потому что в горле в мгновение пересыхает, и заговорить сейчас — сущее самоубийство.       Теплая улыбка на прощание, еще секунда (в попытках задержать ускользающий момент) — и Тина сбегает по ступеням вниз, плотнее кутаясь в безразмерный кардиган и на ходу набирая своего Пашу, (чтоб его).       Дан смотрит ей вслед, долго, задумчиво, и не решается прочистить горло, пока ее фигурка не скроется за кулисами.       Тогда он кивает в пустоту темного зала, соглашаясь с самим собой:       Он научится читать между строк.