Кладовая нимфоманов

— Окей, просто расслабься и открой рот шире. Обещаю, это не займёт много времени. Ньют сиял, улыбался и приплясывал от нетерпения. Ему хотелось как можно скорее приступить к делу. Германну, абсолютно не разделявшему исследовательский энтузиазм биолога, оставалось только глубоко вздохнуть и поудобнее устроиться в кресле. — Давай скорее закончим с этим. У меня ещё полно работы, — он запрокинул голову и нервно сглотнул, отчего кадык на его тощей шее резко подпрыгнул. — Конечно-конечно. Теперь скажи «А-а-а», — раздался характерный скрип латекса. Ньют пошевелил пальцами, чтобы перчатки сели лучше. Германн закатил глаза и раскрыл рот, не издав ни звука. Его тонкие губы мелко подрагивали — ещё не нервный тик, но уже весьма близко к тому. Если долго просидеть в таком положении, челюсть неминуемо начнёт сводить судорогой. Оставалось надеяться, что Ньют, прильнувший к Германну словно к Святому Граалю, действительно управится быстро. Тепло юрких пальцев прекрасно ощущалось даже сквозь тонкий латекс, когда они мимолётно задели верхнюю губу. Гладкий материал дотронулся до слизистой десны, скользнул вдоль кромки зубов и замер у клыка. — Германн? Будь так добр… — Ньютон, непривычно вежливый и покладистый, заискивающе улыбнулся. Он не озвучил свою просьбу до конца, но Германн догадался без слов и на сей раз даже не стал закатывать глаза. Тихо-тихо вздохнув, он смежил веки и подчинился неозвученной команде. Аккуратные клыки плавно выскользнули наружу, являя свой истинный размер и предназначение. Тонкие и слишком острые как для человеческого существа, они слегка напоминали кошачьи. Такими не разорвать жертву в клочья и не содрать плоть с твёрдой кости. Эти тонкие стилеты годятся лишь для того, чтобы продырявить кожу, но большего Германну и не надо. Идеальное оружие, оставляющее после себя только небольшие следы в проекции вен. Обладатель оных — идеальный охотник, способный превращать в жертву равных себе. Вершина пищевой цепи, опаснейшее существо в мире по эту сторону Разлома… Ньют всё ещё с трудом воспринимал тот факт, что все эти характеристики были объединены в персоне его давнего знакомого, выдающегося математика и редкостного зануды, доктора Германна Готтлиба. Ньют до мельчайших подробностей помнил тот день, когда ненароком раскрыл самый страшный секрет своего коллеги и какого-никакого друга. Метафорический шкаф Германна, который правильнее было бы сравнить со склепом, хранит поистине жуткую тайну. Она же служила ответом на многие вопросы, которые Ньют привык не задавать себе даже мысленно: по какой причине Германн не ест со всеми, отчего его руки такие ледяные, почему он соизволяет выбраться за пределы Шаттердома только в пасмурную погоду. Задним числом становилось понятно, что верный вывод напрашивался сам собой, но взрослому человеку легче придумать с десяток правдоподобных оправданий, нежели поверить в такую вещь, как существование вампиров. Помнил Ньют и свой закономерный испуг — сильный, но недолгий. Первобытный ужас перед кошмаром из страшных сказок стремительно сменился научным интересом к тому, как сказки могли воплотиться в жизнь. Германн полагал, что это случилось даже слишком стремительно. Из объекта устрашения он моментально превратился в предмет необузданного научного интереса. И тут впору было бы посочувствовать нечастным кайдзю, которые вот уже сколько лет были жертвами любопытства доктора Гейзлера. Но те, по крайней мере, были мертвы, когда попадали в его руки. Германну приходилось терпеть всё то же самое вживую. Он мог ежесекундно ощущать, как Ньют наощупь изучает строение его челюстей. Инструментарий, подобранный для физиологии кайдзю, не включал в себя стоматологические приборы. Да и будь они в наличии, использование зеркальца для обзора всё равно оставалось невозможным. Единственное, что можно было бы обозреть с его помощью — стены и потолок за головой Германна, абсолютно прозрачной для большей части отражающих поверхностей. Ньют вынужден был пригибаться и заглядывать в широко раскрытый рот Германна, чтобы изучить интересующие его места, но большая часть исследования была сосредоточена на методе кинестетики. Пальцы касались, давили, ощупывали, сжимали, а один раз даже попытались потянуть за клык, чтобы понять, как далеко тот может выскользнуть. Перчатки на руках Ньюта быстро стали скользкими от слюны, неудержимое выделение коей Германн безуспешно пытался сдерживать, то и дело сглатывая. Стоило отдать Ньюту должное: каждую минуту он уточнял, всё ли в порядке, удобно ли Германну, может ли он потерпеть ещё немного. Ни один из вопросов так и не получил ответа. Германн вжимался спиной в кресло, молчал и жмурился. Для него всё было совсем не в порядке. Латекс слегка притупил ощущения и придал процедуре стоматологический привкус, но это почти не помогало. Каждое прикосновение тёплых рук ощущалось подобно невыносимому искушению. Долго ли можно терпеть, когда рот методично обводят изнутри ломтиком шоколада? Именно так Германн воспринимал пальцы Ньюта, когда те настойчиво скользили вдоль дёсен, ощупывали нёбо или оттягивали нижнюю губу, обнажая зубной ряд. Жажда крови никогда не напоминала обычный голод. Эту сосущую пустоту внутри нельзя было полностью утолить. Германн и не стремился, справедливо полагая, что потакание низменным инстинктам — прямой путь к потере человеческого облика. Впервые он настолько жалел о своей привычке ходить полуголодным. Запах, достававший его даже на другой половине лаборатории, остро бил в нос и казался ещё более притягательным, чем обычно. Неповторимый аромат Ньюта состоял из тонкого оттенка его любимого геля для душа, ярких ноток чуть терпкого одеколона, пряного духа азиатской кухни и сладости карамельных батончиков — их обёртки постоянно залетали за разделительную полосу, тем самым доводя Германна до белого каления. Смесь привычных запахов оттеняла горчинка чего-то неземного. То могла быть лимфа, желчь, кровь кайдзю или что-нибудь ещё менее аппетитное. Впрочем, даже присутствие намёка на эти субстанции не портило общего впечатления. Германн досконально знал, как пахнет кожа Ньюта, и изнывал от невозможности ощутить её вкус. Тончайшая преграда в виде перчаток казалась непреодолимой. Дрожащий язык жался вниз и назад — почти как на приёме у стоматолога. Подальше от соблазна. Ньютон трактовал это по-своему и беспрестанно сыпал извинениями, даже не догадываясь, как сильно рискует лишиться парочки пальцев. Германн старался. Он мог бы гордиться своей выдержкой, натренированной за годы общения с теплокровными существами, подчас невыносимо аппетитными. Но какая выдержка не даст сбой, когда живые пальцы сами ложатся на язык? Подушечки среднего и указательного прижались к кончику языка и повели в направлении корня — как можно медленнее, чтобы не спровоцировать рвотный рефлекс. — У тебя где-то должны быть железы, продуцирующие вещество для снижения свёртываемости крови. Было бы неплохо, если бы ты подсказал мне, где именно, — судя по тихому голосу Ньюта и его рассеянному виду, он говорил не с Германном, а с самим собой. Рассуждения вслух были его привычкой, причем одной из самых раздражающих. В иной раз Германн бы не преминул возможностью высказать своё «фе» по поводу отвлекающей болтовни. Сейчас же все его стремления, желания, вся жажда сконцентрировалась в мягком тепле, скользящем по языку. И он не выдержал. Ньют даже не удивился, когда на его запястье сжались мертвенно-ледяные пальцы. Решив, будто таким образом Германн просит о прекращении, он не сопротивлялся. Должно быть, когда вторая рука Готтлиба ухватилась за край перчатки и потащила её прочь, Ньют просто не успел в полной мере осознать происходящее. Но то, что было после, не оставило простора для недопониманий. Германн рывком притянул руку Ньюта обратно к губам. Холодный язык прикоснулся к пальцам — сперва осторожно, едва-едва скользя самым кончиком вдоль фаланг. Следы прохладной слюны холодили кожу настолько, что по спине Ньюта пробежал табун мурашек. Не смея ни дёрнуться, ни сказать хоть что-нибудь, он наблюдал, как нечеловечески ледяной язык мелькает меж тонких губ. Германн, с присущей ему тщательностью, бесстыже обсасывал каждую костяшку. Когда с ними было покончено, наступил черед сухожилий на тыльной поверхности кисти. Кончик холодного языка (он всегда был слегка заострённым?) чертил мокрые полосы от пальцев до запястья и обратно, пока не соскользнул к мякоти ладони. Нервным окончаниям не свойственен свободный дрейф в пределах организма. Несмотря на это, Ньют готов был поклясться, будто все его ощущения сконцентрировались под влажными прикосновениями. Линии жизни, ума и сердца, перечеркнувшие ладонь, были повторно обведены языком Германна и горели от этого, хотя следы были холодными. С губ Ньюта сорвался первый вздох, когда большой палец полностью исчез в плену чужого рта. Края столь тщательно изученных им зубов почти не касались кожи, хотя клыки всё ещё торчали наружу. Но Германн не угрожал. Он только смаковал, поочерёдно обхватывая губами каждый палец, вычерчивая языком каждую трещинку и каждую складку. Казалось, будто он не отдавал отчет в собственных действиях. Тем не менее, прикосновения, которые заставляли Ньюта вздохнуть особенно громко или вздрогнуть особенно сильно, непременно повторялись. Так, например, Германн вылизывал особенно чувствительное местечко между средним и безымянным пальцем, пока не услышал первый стон. Второй раз Ньют застонал, когда прохладные губы коснулись запястья. Теперь ему вторило эхо чужого голоса. Германн и сам был на грани. Под его языком трепетал загнанный пульс — не было чувства слаще. Живая кровь билась в стенки тончайших сосудов. Достаточно было одного укуса, чтобы выпустить её наружу… Но даже самое сильное опьянение не позволило бы Германну поступить подобным образом без позволения. Для его просьбы вовсе не понадобилось слов, достаточно было одного взгляда. Глаза Германна потемнели от голода — предельно расширенный зрачок почти полностью скрыл радужку. Они были похожи на омут, в который так просто кануть с головой. — Да, — жалобно выдохнул Ньют. — Да-да-да, пожалуйста. Тёмные глаза тянули его на самое дно.