Истина в вине - вино во мне

      Марк провëл расчëской по тëмным и невероятно спутанным волосам. Расчëска застряла посреди своего пути, пришлось расплетать спутанные пряди пальцами. Задел тыльной стороной ладони мочку уха, серьга кольцо с маленькой звëздочкой закачалась из стороны в сторону. Юноша вздохнул и нахмурив брови, дëрнул за две спутанные между собой тëмные пряди. Вот так и ложись с мокрой головой в кровать, утром в зеркале лешего увидишь. Что? Парикмахерская? Нет, не слышали. Юноша достал из ящика стола маникюрные ножницы и интенсивными движениями покромсал перепутанные пряди в нескольких местах. Волосы росли очень медленно, так что у парикмахера юноша был только раз в жизни, когда в детстве вырезал себе клок волос мамиными ножницами. Именно поэтому иногда приходилось справляться своими силами. Вечно растрëпаный и меланхоличный Ансьель ещë раз провëл расчëской по волосам, на этот раз она застревала чуть меньше. Пара движений рукой, немного мыслей о том, что «волосы не зубы — отрастут», щëлк ножницами и довольное выражение лица. «Экий красавец…» — запустив руки в волосы и хорошенько их взъерошив, Марк добился нужного результата, улыбнулся сам себе и вышел из ванной комнаты.       Как там говорят… Понедельник — день тяжëлый, особенно если в этот день ты собираешься признаваться кому-то в любви. «Я умру, я умру, я умру, я умру… Я. Там. Умру…» — Ансьель зажмурился и потëр большим пальцем переносицу. Вроде бы ничего сложного нет. Подошëл, сказал, и если не повезло, ушëл. Вот и всë. «Но нет, мы как всегда будем путаться в словах, смущаться, рыдать и позориться, но уж точно не рассказывать о своих чувствах… Чëрт бы побрал эту застенчивость…» — писатель натянул поверх белой рубашки коричневый свитер в клеточку. Прекрасно сочетается с носками с палочками корицы. — Ладно. Вдох, выдох. У меня всë получится и я не умру на середине какой-нибудь особенно щепетильной фразы… — внушает уверенность.       Писатель взял с полки довольно увесистую книгу, которую нужно было вернуть в библиотеку ещë пару недель назад. Но вышло так, что эта книжка пылилась на полке Ансьеля пару месяцев и так и не была прочитана. Что-то про картины викторианской эпохи, их создателей и их значение в истории искусства. В общем, что-то очень заунывное и ни капельки не интересное. А вот если бы там было описано, как признаваться мальчикам в любви… Вот это дело… «Так, все. Хватит…» — юноша положил книгу в потрëпаный жизнью чëрный рюкзак и закинул его за спину. — «Нужно выходить, а не думать о всяких… посторонних вещах…» Утро выдалось на удивление тëплым и ясным по сравнению с прошлой неделей. За окном светило утреннее солнце, затянутое тонкой пеленой нежных облаков. Закончились нескончаемые серые ливни, и затяжные вечера у батареи с кружкой ромашкового чая, а зонты вновь отправились пылиться в тëмные углы шкафов. Видимо, уже уходящий циклон увлëк за собой все тучи и теперь радовал ими кого-нибудь другого. Марк открыл прогноз погоды и с удивлением обнаружил, что вечер будет безветренным и спокойным, как и утро, а это уже радует. Юноша улыбнулся, выключил телефон и убрал устройство в бездонный карман тëмных джинс. «Надеюсь, он там не потеряется как то имбирное печенье…» — писатель поëжился.       На часах 07:45, юноша в клетчатом свитере и тонком пальто вновь ждал автобус, а тот ехать и не собирался. В чëрных массивных наушниках играла первая часть «Страстей по Иоанну». На нос упала холодная капля, Ансьель вздрогнул и коснулся подушечками пальцев кончика носа. Всю ночь убил на написание очередной главы очерка. Ох, а сколько же антитабака было съедено за всë это время… Нужно наведаться в аптеку и купить пару пачек, а то потом забудется. «Придëтся покупать кофе из автомата, а то точно засну на какой-нибудь лекции… И всë, пиши пропало.» — переступил с ноги на ногу, зевнул. В луже неподалёку отражается солнце. Капля, сорвавшаяся с крыши остановки, разбилась о еë поверхность, по воде пошли мелкие круги. Наконец-то одиночество писателя нарушил подъехавший автобус. Ему повезло, ждать больше не придëтся, на табло приятным жëлтым цветом сияло число 21. Юноша поправил рюкзак за спиной и зашëл в средство передвижения.       На стекле прилеплен лист клëна. Страсти по Иоанну сменились Гольдберговскими вариациями, а мысли юноши вновь вернулись в привычное, на данный момент, русло. В голове вновь всплыли голубые глаза и ярко-рыжие волосы, именно то, что заставляет Ансьеля чувствовать себя чем-то пылающим, растекающимся и неимоверно благодарным. Это ли не привязанность? Пальцы сжали колени, юноша зажмурился, пытаясь отогнать особенно странную и в какой-то степени неприличную мысль. «Господи, о чëм я только думаю…» — бледные пальцы тщетно пытались прикрыть румянец на щëках. Резко захотелось опустошить бокал вина. Всë, что было в автобусе, остаëтся в автобусе. Через пару остановок он достигнет своего места назначения, так что, чтобы начать день спокойно и уверенно, нужно оставить все ужасно неловкие мысли и чувства в этом средстве передвижения, а потом благополучно про них забыть. Юноша прибавил громкости в наушниках, так чтобы даже и мыслей собственных не слышать и вновь обратил взор на грязное от дождевой воды окно. И всë же, если подумать, непогода сделала своë дело, теперь город выглядел немного зеленее, чем прежде, а улицы чище…       Ансьель вышел из тëплого, душного и невероятно приятного в своей сути автобуса. Попрощался с мутным стеклом, с мягким сиденьем, насквозь пропахшим одеколоном, бензином и ещë чем-то дурманяшим, но при этом вызывающим головокружение и желание застрелиться, если вдыхать этот запах слишком долго. Попрощался с тяжелым и дешëвым запахом резины, исходящим от какого-то мужчины средних лет, одетым в весьма старомодный пиджак. На голове сего загадочного человека была «нахлобучена» такая же старомодная шляпа с узкими полями. Издалека она напоминала цилиндр, но если бы вам захотелось приложить немного услилий, то вы бы смогли разглядеть в сим головном уборе нечто похожее на котелок. Мужчина то и дело снимал шляпу с головы и выхлапывал из неë пыль, переодически чихая, от того, что она норовила попасть ему в нос. Нежный запах лаванды, который доносился из другого конца автобуса принадлежал голубым волосам девушки, пропахшими им насквозь. Пару раз юноша замечал еë в высшем учебном заведении. Еë лëгкая фигурка порхала по коридорам, словно бабочка, а Ансьель постоянно удивлялся, как же можно так ходить. Не издавая ни звука, быстро, но при этом грациозно. В то же время писатель любил иногда хорошенько потопать, распугивая на своëм пути зажатых и несмелых ещë первокурсников.       Юноша спрыгнул на асфальт, от свежего воздуха закружилась голова; из автобуса выскочила та самая девушка и стремглав побежала к четырëхэтажному зданию кремового цвета, возвышающемуся неподалëку. «Ну чтож… Здравствуй, новый учебный день…» — Марк вздохнул, представив, что же его сегодня ждëт, и направился навстречу неизведанности и мальчику «который очень-очень нравится»

***

      Точные штрихи острым карандашом. На белом листе скетчбука медленно, но уверенно появляется растрëпаная копна волос, рука подпирающая подбородок. Похоже он уснул. Глаза закрыты, веки порой тихонько дрожжат, ему всë равно, что где-то там, внизу, стоит лектор. Ему всë равно, что этот лектор объясняет какую-то тему, важную для следующего зачëта. «Опять всю ночь писал. Дурашка…» — синяя ручка накрыта длинными пальцами, производителя не разобрать. Рядом с ним никто не сидит. Его сосед уехал к какой-то там бабушке на день рождения, но ему всë равно, он сейчас где-то в царстве Морфея собирает ромашки. Тихо, чтобы никого не потревожить, а в особенности спящего принца, художник наклоняется к нижнему ряду и кладëт рядом с юношей стопку тетрадей. На бумаге появляются мягкие черты лица, тонкий нос, всë изображение так и дышит умиротворëнностью. Он опять надел очки в круглой оправе. Ему идëт. Очень. Всë также тихо и осторожно Куртцберг спустился на ряд ниже и присел рядом. «Если провалишь зачëт, проблемы будут только твои, так что открывай свои очи ясные, Солнце.» — юноша усмехнулся и аккуратно постучал своими пальцами по пальцам писателя. Веки одногруппника задрожали. — Марк. Не спи. Просыпайся, ты вроде бы сюда учиться пришëл. — художник ещë раз постучал подушечками пальцев по костяшкам юноши, тот лишь пробормотал что-то неразборчивое. «Ну и ладно, не больно то и хотелось…» — Натаниель убрал руку и собрав всë свою внимание в кучу, обратил его на лектора.       Лектор ушëл, в аудитории вновь поднялся уже знакомый всем гам. Юноша приоткрыл глаза, осознал, что он лежит на чьëм-то плече и с ужасом понял, что похоже проспал всю лекцию. — Чëрт… — Ансьель коснулся двумя пальцами горячего лба. — С добрым утром, Дурашка. — в голосе слышна явная насмешка. Он ещë и издевается. Стало ещë хуже. Будто не спал вечность. Писатель вновь коснулся лба и, видимо, окончательно проснулся, так так в эту же минуту оторвал голову от плеча Куртцберга и принялся извиняться за свою неосторожность и другие не очень хорошие качества. Тот лишь рассмеялся. — Замолчи. Просто спать нужно ночью, а не басни писать. — художник закатил глаза и пододвинул к собеседнику толстую тетрадь. — Не пишу я басни… — юноша взял в руки тетрадь. — Спасибо… — Кстати, вчера ты забыл в аудитории какой-то блокнот. Если ты свободен, можем зайти ко мне и ты заберешь его. А ещë мы могли бы выпить чаю… — Куртцберг облизнул верхнюю губу. — Знаешь, «чай для двоих или двое для чая…» — Правда? А я уже подумал, что он потерялся… И, да, спасибо за приглашение, я был бы очень рад составить тебе компанию… — Марк мило улыбнулся, но внутри него все кричало «Он позвал тебя в гости. Боже, Господи, Ансьель, ради всех кружек чая, которые ты выпил за свою жизнь, пожалуйста не облажайся…»       Интересно, что будет, если жить только ради любви? Наверное, ты очень скоро умрëшь от разрыва сердца. Как заметил один из классиков: «Велика радость любви, но страдания так велики, что лучше не любить вовсе.» А иногда получается так, что любовь кончается так же быстро, как и началась. Тогда ты тоже умрëшь. Думаю, из этого можно сделать вывод о том, что любовью лучше не жить. Если и пытается жить любовью, не представляя себе жизни без неë, то, думаю, это не жизнь и даже не существование. Это бесцельное блуждание, как бы это печально не звучало. Марк поправил пальто и взглянул на часы, висящие на стене. В голове крутились какие-то глупые мысли, которые он торопясь и сбиваясь переносил на бумагу во время очередной пары. Натаниель заметил, что он ведëт себя как ребëнок. «— Зачëт никто не отменял, а ты даже не пытаешься что-либо запомнить!.. На одной лекции ты спишь, на другой что-то усердно пишешь, но не то что нужно… И ведь так постоянно. Тебя выгонят отсюда к чëртовой матери, ясно? — тогда Куртцберг на мгновение задумался. — Ты дурак!» «— Что-то до этого тебе было всë равно, а сейчас ты внезапно заволновался. — Марк убрал стопку тетрадей в чëрный рюкзак.» «— Нет, я просто… Ах, лучше забудь. Пойдëм? — художник махнул рукой, всем своим видом показывая, что ему наплевать на всю эту ситуацию.»       На небе ни облачка. Двое юношей медленно спускались вниз по аллее. Один сказал, что у второго чудесный свитер. Второй спросил: «Ты только сейчас заметил?» Первый попытался доказать свою невиновность, оба разразились громким смехом. Они решили пройтись пешком, растрясти, так сказать, старческие кости. Всë равно нужно было пройти лишь пару остановок. — Какой чай тебе нравится больше? Чëрный, зелëный, каркаде… — Натаниель заправил лезущую в глаза чëлку за ухо. — Больше всего мне нравится кофе. — Марк усмехнулся. — Ну, а если говорить про чай, а не про кофе? — художник пнул ногой валяющуюся на дороге банку. — Ромашка. — Ромашка? — Угу… На этом разговор и закончился, писатель закинул в рот последнюю пластинку антитабака, оставшуюся в пачке.       Спустя долгие минуты молчания юноши достигли невысокого здания песчаного цвета. Стëкла окон блестели от попадающего на них яркого солнца, где-то нараспашку была открыта форточка. В тускло освещëнной комнате качались занавески с маргаритками. Чей-то подоконник на третьем этаже был заставлен маленькими кактусами в таких же маленьких горшках. На верхних этажах кто-то слушал «skip the use», музыка доносилась с одного из маленьких балконов. Юноша улыбнулся. — Дом, милый дом… — художник достал из кармана джинс ключи и направился к двери в подъезд. Ансьель, всë ещë вслушиваясь в слова песни, проследовал за ним. Тяжëлая подъездная дверь отворилась с жутким скрипом, а вскоре с громким стуком захлопнулась, юношей окутал полумрак. Музыка умолкла. — Вам стоило бы смазать дверные петли… Кооператив создать или вроде того… Могу предложить название. — Марк поправил очки и уставился на одногруппника. — Жилищный кооператив дома… Я номера не знаю… На улице Турнефор. Вот. — Спасибо за совет. — художник подкинул ключи. — Пойдëм? — Да, конечно… — ключи звякнули, приземлившись на ладонь Куртцберга, юноша вздрогнул.       Светлая кухня. Старый холодильник. Лëгкие занавески. Угловой диван, табуретки. Кухонные шкафчики. Люстра. Здесь приятно и тепло, уютно, что-ли… Высокий рыжий юноша поставил чайник греться, при этом как-то умудряясь другой рукой достать с небольшой полки маленький стеклянный заварочный чайник. Тонкая полоска металла на мизинце художника блестнула в лучах солнца. — Тебе чем-нибудь помочь? — рядом с заварочным чайником появилась пара пакетов с листовым чаем. Среди всего этого разнообразия юноша разглядел пакет с надписью «луговая ромашка». — Нет, спасибо. Просто сиди. Можешь что-нибудь спросить, например… — Куртцберг аккуратно развязал маленький жëлтый мешочек. На дно чайника посыпались цветки лаванды, следом пара щепоток мяты или мелиссы, а после ромашка. Художник подумал ещë с мгновение, закрыл пакет с засушенными травами и повернулся через плечо. — Ну так?.. — Ты живешь один? — первое что пришло в голову. Идиотский вопрос. Писатель поморщился. — Как видишь, да. Ещë вопросы? — Натаниель снял вскипевший чайник с подставки. Вода тонкой струëй лилась на дно заварника. — Когда ты намереваешься отдать мне мою записную книгу? — Марк усмехнулся. Слишком много глупых вопросов. — Какой нетерпеливый. Подожди немного, сейчас заварник закрою… — судя по странно оборванному концу предложения, художник хотел сказать что-то ещë, но потом передумал. Жëлтая крышка опустилась на маленький стеклянный чайник. — Пойдëм.       Писатель встал с дивана и, бросив взгляд на занавески, вышел из комнаты. Вновь проходя по небольшому коридору, юноша заметил на стенке шкафа аккуратно приклееную цветным скотчем бумажку. На маленьком квадратике было нарисовано заходящее над тëмным лесом солнце. Очень милая иллюстрация. Марк в который раз за день улыбнулся. — Держи. — Куртцберг взял с полки записную книгу в твëрдом переплëте и протянул еë писателю. — Пользуйся ею с умом, сын мой… — Глупая шутка. — получив утвердительный кивок, юноша присел на край кровати. — Ну и ладно. — художник рассмеялся и присел рядом. — Носки с корицей? — Носки с корицей… — Марк закинул ногу на ногу. Где-то там на кухне стоит заварник. В нëм всплывают и тонут лепестки ромашки, а в голове крутятся глупые мысли. Послать бы их к чëрту, да не получается. Всë так и кричит: «Говори ему! Говори!» А если говорить не хочется? Что же тогда? «Умру девственником…» Минута молчания. Две. — Эм-м… Натаниель? — сбоку послышалось вопросительное мычание, художник так и не отрвал взгляда от картины, висящей на стене, но по взгляду юноши было видно, что всë его внимание теперь было переключено на собеседника. — Я… в общем… Как бы сказать… Посмотри на меня, пожалуйста. — Да? — Куртцберг повернул голову к собеседнику, смотря на него с усмешкой. — Ничего смешного не вижу… В общем… Как бы так сказать… Ты помнишь ту вырезку из очерка? — пальцы сжимали и теребили мягкую ткань свитера. — В общем, в той вырезке говорилось о двоих юношах… Один из них описывал «мальчика, который ему очень нравится»… Как тебе сказать, то?.. Этот мальчик… Это ты. Нет. Стой. Молчи. — Марк исподлобья глянул на художника, в глазах светилось жуткая неуверенность в своих действиях. Так и читался вопрос: «Господи, зачем я это делаю?» — Нет, ты не являешься его прототипом. Эта история о тебе. Да. — То есть… — Куртцберг сделал многозначительную паузу. — Именно так… Тишина. Мгновение, другое. Слышно как за окном чирикают птицы. Где-то там внутри Ансьель сжался в комок, уже посчитав, что пора бы уходить, а потом больше никогда не попадаться одногруппнику на глаза. А может вообще сменить высшее учебное заведение. Для пущего счастия. Мгновение, другое. Если бы время было осязаемым, можно было бы почувствовать, как оно стекает каплями воды с кончиков волос, обволакивет и потихоньку затягивет к себе. «Как кисель» — подумал Марк. Мгновение, другое. Хихиканье. Хихиканье, перерастающее в громкий смех. Громкий, заразительный и до ужаса нелепый. Юноша в носках с корицей косится на Натаниеля. Тот лишь смеëтся, растирая слëзы по светлому лицу. — Что здесь смешного? — голос срывается на крик, к горлу непроизвольно подкатывает жар. — Ты… — глубокий вдох. — Ты дурак. Идиот. Придурок, в конце концов!.. Нельзя было нормальным языком сказать, что я тебе нравлюсь? Нет? О-ой дурак… Устроил тут театр одного актëра. Очерки писать, потом объясняться… — художник пытался не задохнуться от смеха, повернулся к Ансьелю. Тот лишь непонимающе на него смотрел, пытаясь не показать то, что он сейчас не дай Бог расплачется. Куртцберга это рассмешило ещë больше. — Успокаивайся давай. Как ты там говорил… «Счастье — влюбиться в человека, который уже влюблëн в тебя.» Ты мне тоже очень нравишься, да даже не так. Я люблю тебя. Понятно? Просто ты признался первее, причём как дурак. Так что могу ли я? — Угу. — на глазах выступают слëзы, смеясь Натаниель опять просит успокоится. Поцелуй в лоб. — Ты как ребëнок, ей Богу. Поцелуй в кончик носа. — Замолчи. Я ему о чувствах, а он ржëт. Поцелуй в щëку. — Тебе надо, ты и молчи, а лучше наслаждайся. — Дурак. Поцелуй в полуоткрытые губы. — Сам такой. Руки поднимаются немного выше. Куртцберг хватает юношу за плечи и подтягивает его ещë ближе. Соприкосновение лбами. — Обещай мне, что сегодня ты ляжешь вовремя. — Обещаю. Ещë один, но на этот раз долгий поцелуй в губы.

je t'aime