Истина в вине - вино во мне

      Пасмурная погода утром наводит некую тоску уже с самого начала дня. Не хочется вылезать из постели, не хочется куда-либо идти. Единственное желание на этот момент укутаться в тёплый плед, взять кружку горячего чая, включить обогреватель, открыть какой-нибудь плейлист Баха и сидя на диване, чувствовать необычайное спокойствие. Ветер дует где-то там, далеко за окном. Он тебя не касается, ты его тоже, вы находитесь в некой тонкой гармонии. Кажется будто хоть одно неосторожное движение, и вновь станет промозгло, холодно и печально на душе. Поэтому ты сидишь, укутавшись в плед и размышляешь о глупых вещах, порой тихонько посмеиваясь. Какой-то восточный циклон увлёк за собой серые тучи и мелкую морось. Теперь ближайшую неделю такая «красивая» погода будет портить настроение тысячам парижан, идущих на работу в семь часов утра с зонтиком в обнимку.       Марк приоткрыл глаза. В комнате царил полумрак, по коже пробегали толпы мурашек, заставляя сильнее кутаться в светло-коричневый плед. Вновь было пасмурно. Вновь было холодно и противно. За окном висели тяжёлые свинцовые тучи. Ещё и вырезку из очерка потерял где-то… «Теперь писать заново…» — Ансьель повернулся лицом к стене и поёжился. Идти никуда не хотелось, но высшее учебное заведение посещать надо, а то он не увидит его никогда боле. А это не хорошо.       Писатель тяжело вздохнул и попытался слезть с кровати. Спустил одну ногу, полежал, поднял обратно, перевернулся на другой бок, накрылся пледом. Спустя ещё какое-то непродолжительное время Ансьель всё-таки кое как «скатился» с постели. Теперь ему предстояло встать с пола, а это займёт немного больше времени… Юноша закрыл глаза — темнота, приятно. Открыл — тучи. Закрыл и издал звук чем-то похожий на негодование и смирение вместе взятые. Марк зевнул, прикрыв рот ладонью и прикрыл глаза.       Приоткрыл юноша свои очи ясные, смотрит на экран телефона, а там цифры кудесные: «12:38». И вскочил герой наш словно подорванный, пробудился он моментально. «Чёрт! Вот угораздило дурака!.. Вроде как на минутку глаза прикрыл, а прошло, блин, четыре часа, чтоб им пусто было!..» — Ансьель бросил взгляд на небо, пробегая мимо окна. Тучи. Быстро закинув в рюкзак всё необходимое для выживания в этом ужасном месте, юноша схватил первые попавшиеся под руку джинсы, натянул рубашку и стремглав помчался на кухню, попутно ругаясь. Посреди небольшого стола лежал бумажный пакет с двумя вчерашними круассанами из пекарни напротив их дома. К тонкой бумаге была аккуратно приколота степлером другая бумажка с надписью «Чтобы всё съел, а то на тебя смотреть страшно. Мама.» Мысленно поблагодарив мадам Ансьель, юноша вылетел из кухни, запихнул круассаны в рюкзак и подбежал ко входной двери. «Зонтик…» — прыгая на одной ноге, ибо вторая уже благополучно находилась в чёрном берце, Ансьель схватил зонт с полки, кое как натянул второй ботинок, чуть не упал, выбежал на лестничную клетку и захлопнул дверь.       Ветер вырывал зонт из рук, накрапывал противный моросящий дождь, Марк подскальзывался на мокрой траве, с громким плеском прыгал по лужам, вернее, пытался их хоть как-то перепрыгнуть. В правом берце уже хлюпало. Но вот наконец он достиг остановки, на ней уже стоял нужный ему автобус. Это ли не везение? Писатель в буквальном смысле залетел в транспортное средство, уселся поближе к окну и понял, что забыл термос с чаем. «Чёрт, придётся опять тратить карманные на какую-нибудь дешёвую и мерзкую газировку из автомата…» — Ансьель разочарованно вздохнул.       Кто-то из лекторов донёс декану информацию о том, что юноши не было на первых парах, так что с утра пораньше он получил порядочный выговор. Настроение было мягко говоря, не очень. Единственным плюсом было только то, что небо начало потихоньку проясняться, где-то уже проглядывало голубое небо. Ветер тоже унялся, теперь он снова легонько покачивал листочки на деревьях. Натаниель весь день был словно на иголках, постоянно всматривался в толпу, теребил что-то то в кармане, то в рюкзаке, на все расспросы отвечал однотипно и при этом ещё и отмахиваясь. Смотря на такое странное поведение товарища, Марк решил применить секретное оружие, а, именно, затащить Куртцберга на крышу здания после занятий. «Думаю, это поможет ему развеяться или типо того…» — подумал Марк и смял в кулаке очередной лист бумаги. Эх, писательство…

***

— Я хотел спросить… — Натаниель пододвинул рюкзак ближе и запустил в него руку. Где-то там в тёмной глубине лежал измученный жизнью лист бумаги. — Ты не знаешь чьё это? Я нашёл её на подоконнике четвёртого этажа. Ансьель вздрогнул, на щеках выступил лёгкий и такой нетипичный для него румянец. Вообще Куртцберг никогда не замечал за другом какого-то смущения или вроде того. Спустя пару мгновений Ансьель всё-таки прервал общее молчание и ответил что-то невразумительное о подоконниках, себе любимом и писательстве. — Что? — художник закрепил надоедливую чёлку парой невидимок, которые он достал из рюкзака вместе с клочком бумаги. — Ничего не понял. — Моё это, говорю… — Марк поёрзал на месте и продолжил пялиться на остывающее железо под ногами. — Правда? Дай я пожму тебе руку, это прекрасно! Пока я читал и перечитывал это, меня ну никак не покидало чувство того, что один из героев это я. Это же каким нужно владеть даром писательства, чтобы создать такую эмоциональную привязанность к герою? Я просто похлопаю, это чудесно. — Натаниель протянул листок другу. — Держи, это ведь твоё всё-таки. А у меня в голове не укладывается, почему ты молчал!.. Это просто… вау! — Там про тебя и… Хотя… Ладно, забудь. — отвернувшись, писатель запихнул бумажку в карман джинс. — Так, стоп. А теперь по подробнее, чего там про меня? — Куртцберг повернул голову в сторону Ансьеля. — Там про тебя… Илон что-то спрашивал. — после недолгой паузы юноша утвердительно кивнул головой. — Да. — О, а зачем? — Марк только пожал плечами. — Не знаю. Но он уже ушёл, можешь не идти. — Ансьель пододвинулся ближе к краю крыши. — А может всё-таки сходить? — художник попытался встать, но вернулся в прежнее положение, почувствовав чужую ладонь на правом колене. Рука сразу же ретировалась, а за ней последовало неуверенное «Прости» — Сиди в общем. Я видел как он выходил из университета… — юноша задумчиво облизнул губы, взгляд упёрся в тонкое кольцо на мизинце Куртцберга. — Ну хорошо тогда. И, да, извиняться не за что, если хочешь, можешь положить снова. — Натаниель улыбнулся, казалось будто в эту улыбку вложили всё тепло и уют, настолько она была мягкой.       Марк улыбнулся в ответ. На часах шесть часов вечера, небо вновь станет рыжим, словно свежая тыква. Крыша вскоре отдаст всё своё тепло, накопленное за день и снова станет холодной как лёд. А пока можно насладиться сим приятным моментом. Юноша упал на спину и перевёл взгляд на небо. На уже розовеющем небе медленно плыли тонкие облака, будто размазанные толстой синтетической кистью. Эти облака не меняли своей формы, они просто плыли всё дальше и дальше, не взирая на порывы ветра, пытающегося размазать их ещё больше. Вся эта обстановка наводила на юношу приятное спокойствие, он прикрыл глаза. Рядом беззвучно прилёг Куртцберг. Он тоже обратил внимание на небесный купол, сплошь покрытый тонкими, словно бумажная салфетка, облаками. — Красиво… Как думаешь, нас здесь не закроют, может уже пора идти?.. — Натаниель тихо хмыкнул. — Нет, не закроют. Мсье Гаррель сегодня ночует здесь. Какие-то очень важные дела. Скажем, что были на дополнительных занятиях. — Ансьель вытянул руки вверх и шумно выдохнул. — А откуда такие интересные сведения? — не отрывая взгляда от неба, поинтересовался художник. Наблюдая за облаками и пытаясь запомнить каждую мельчайшую деталь, он продолжал завороженно разглядывать что-то в бескрайней розоватой дали. — Он спрашивал меня про мадам Дюбор. Поговорили, он и сказал, что сегодня он здесь весь день. — Ясно. — поднявшись с тёплого железа, Куртцберг принял позу лотоса и дальше продолжил рассматривать облака.       После этой реплики оба юноши приутихли. Не было слышно ни звука, только где-то вдали птицы допевали свои последние песни и шелестели листья деревьев. Между юношами воцарилось молчание, в этот момент разговоры были совершенно не нужны. Они общались друг с другом и без слов, они понимали друг друга в спокойствии. Небо становилось ещё рыжее, облака обретали более чёткие контуры и становились темнее. Ветер шевелил яркие и будто сияющие в тёплом вечернем свете волосы на голове Натаниеля. Писатель завороженно наблюдал за тем, как отдельные пряди качаются под натиском ветра. «А ведь у него солнце на голове…» — Ансьель улыбнулся, всё-таки хорошо так просто лежать и наблюдать за ничего не подозревающим человеком. Он что-то делает, погружён в себя, разумом где-то очень далеко, и ты чувствуешь, что это настоящий он. И в помине нет тех качеств, которые он показывает исключительно на публике; нет никакой мишуры, глупостей и прочего. — Мне скучно сидеть в одиночестве, viens ici. — художник подвинулся немного влево, будто освобождая место для друга. Без каких либо ненужных реплик, Марк неуклюже поднялся на локтях, подошёл к Натаниелю и плюхнулся рядом. Чёрный рюкзак приземлился немного поодаль. — Спасибо… — писатель мельком взглянул на собеседника, тот улыбнулся. — За что? — улыбка Куртцберга плавно перешла в тихий смешок. — Да за всё. Ты так резко ворвался в мою жизнь и перевернул всё с ног на голову. Заставил меня понять, что то, чем я занимался до этого — ложь. Я ведь никогда об этом не задумывался, не хотел думать, что я делаю что-то неправильно, не так, противоречу себе самому. В общем, спасибо… — Марк всё это время чувствовал, как что-то внутри него освобождается от тяжеленного груза и улетает куда-то далеко-далеко. И этой фразой он окончательно отпустил своё странное прошлое. Больше никаких бокалов с вишенками, вина в тетрапаках, вишнёвых и не только сигарет, только Бах и тихое размеренное творчество. За всё это время Натаниель стал для него не просто другом, а чем-то намного больше. Чем-то, что сможет поддержать, сжать ладонь в трудную минуту или как там это называется… чем-то, что не будет лучшим другом, а даже больше чуть-чуть. Да, «этот мальчик ему очень-очень нравился». — Так, подожди. Ты уже давно не носишь те очки в круглой оправе. — на лице художника отразилось такое озарение вперемешку с удивлением, что Марк даже поднял правую бровь, а делал он это, прошу заметить, мой дорогой читатель, только в самых крайних случаях, когда был поражён до самой глубины души. — Ты это только сейчас заметил?.. — Ансьель скептически воззарился на Куртцберга. Каким необыкновенным человеком он бы не был, но иногда информация доходит до него уж очень долго. — Нет, просто меня только сейчас осенило. Я правда ещё очень давно заметил это, но как-то не отразил. Информация где-то отложилась, но до мозга не дошла. — Натаниель вынул обе невидимки и взъерошил волосы. — Знаешь, мы сейчас звучим, как стереотипные муж и жена. Одна ругается из-за того, что он не заметил её новый маникюр, а другой говорит, что всё он замечает, просто не акцентирует на этом внимания. — юноша отвернулся от собеседника и запустил руку в рюкзак, вытащил новую пачку сигарет. — Открой ротик, летит самолётик. — писатель разорвал плёнку, покрывающую коробку сверху и достал из пачки одну сигарету. Она заманчиво приблизилась к губам Натаниеля и замерла на полпути, ибо юноша с недовольными восклицаниями отодвинулся подальше. — Ты чего? — на лице Куртцберга отразилось такое недовольство, что могло подуматься, что ему предложили не сигарету в рот засунуть, а человека убить или из окна выпрыгнуть. — Ты с дуба рухнул что ли? — Так, молчи. Я не заставляю тебя курить, просто сожми её губами. — писатель ещё раз попытался запихнуть сигарету в рот Куртцберга. — Зачем? — теперь в глазах художника плясали искорки интереса, но выражение лица было таким же недовольным. — Мне интересно как будет выглядеть Мсье Курящий Натаниель Куртцберг. — Марк вертел сигарету между пальцев. — А мне вот интересно, что будет если засунуть пальцы в мясорубку, но что-то я не прошу тебя сделать это!.. — Натаниель фыркнул и повернулся спиной к юноше. — Ну пожа-алуйста… — Ансьель придвинулся ещё ближе. — Нет. Я эту гадость даже за пятёрку в аттестат в рот не возьму, даже не надейся. — будто отрезал. Настолько резким и грубым был ответ Натаниеля. — Ну, а за стакан кофе? — по тону писателя могло показаться, будто он рыдает уже часа два, если не больше. Высший пилотаж артестизма. — Да хоть за тазик. — и вновь будто отрезал. — Ну я же не прошу тебя её выкурить, просто возьми её в рот. Я утверждаю, будешь выглядеть нереально горячо. — Марк смял измученную жизнью сигарету и выкинул её куда-то влево. — А мне вот что интересно… откуда у тебя вообще сигареты? Ты же бросил. — Натаниель хмыкнул. — Во-первых: почти бросил; во-вторых: у меня дома ещё три пачки валяются, я придам их адскому пламени, хочешь со мной? — юноша положил подбородок на плечо Куртцберга, прежнего смущения будто и не бывало. — Не хочу, от них смердит, как от… не знаю в общем. — художник вновь замолчал. Всеобщее молчание длилось недолго. Вскоре его прервал Натаниель фразой «Хорошо, но поджечь не дам» — Ты не пожалеешь. — Ансьель вскочил с тёплого металла, на который он прилёг, пока ждал ответа художника. — Уже пожалел… — Натаниель брезгливо взял из картонной пачки розовую сигарету и сжал её между пальцев. — Ну и что мы медлим? Дай сюда. — начинающий писатель забрал сигарету у «любимого мальчика» и сжал её в зубах. — Для начала сделай так, потом по ходу разберёмся. Без каких-либо возражений художник протянул руку, получил «ценный артефакт» и сжал его меж зубов. — Боже мой, какой ты сейчас красавец… — Ансьель схватил рюкзак, вынул из недр рюкзака телефон и нажал на иконку камеры. «Ты всегда красив. Всегда, а не только сейчас. Жаль, что я не могу сказать тебе это в лицо…» — эх, сентиментальные мыслишки... Писатель сделал пару фотографий. — Эй, ты чего? — сигарета выпала у Натаниеля изо рта. — Я запрещаю вам фотографировать меня. — Жалко что ли? А теперь сожми её губами, пожалуйста. — Марк улыбнулся и отложил телефон. Свет мягко обволакивал его силуэт, казалось, будто что-то лёгкое и воздушное касается тела юноши, и из-за этого он выглядит совершенно не от мира сего. — Чёрт с тобой, золотая рыбка… — Куртцберг поморщился, но сигарету с крыши поднял. Прохлада свежего вечера приятно ощущается на коже. Ветер шевелил развязавшуюся красную ленту под воротником рубашки. Летние вечера, летние ночи, песни у костра и тонны мороженого. Яркие закаты, чистые рассветы. О, лето — чудная пора, как говорил кто-то из классиков. Летом ощущаешь себя свободным, чувствуешь, что может быть жизнь не так напрасна и скучна. Закат разгорался, юноши смеялись. Жевали сигареты и кидались ими с крыши. Марк всё-таки поджёг сигарету во рту Натаниеля, тот сразу же начал плеваться, бедное табачное изделие было раздавлено подошвой синего кроссовка. На рабочем столе Ансьеля появилась фотография художника с сигаретой во рту. Натаниель не одобрил сие решение и только сказал, потирая пальцем переносицу: «Какая гадость…»       А пока юноши балуются с розовой коробкой от сигарет, сминая и разрывая её на мелкие кусочки, я позволю себе рассказать вам о менее важных, но тоже весьма значительных вещах. С крыши здания открывался прекраснейший вид на север Парижа. Несколько зелёных парков виднелись вдали, скрытые лёгкой дымкой предвечернего сумрака. Солнце слепило глаза и играло бликами на поверхностях крыш и небольших трубах. Лёгкий ветер лениво обдувал облака где-то в вышине.       Однажды таким же тёплым летним вечером Ансьель сидел в тишине у берегов Сены. Тогда он был ещё обычным застенчивым мальчишкой, имел пару друзей в классах и одного приятеля из кружка по шахматам, который он вскоре благополучно забросил. Так что на данный момент в интеллектуальной игре Марк был, грубо говоря, дыркой от бублика. Рядом с ним сидел его дедушка. Они любили вот так просто сидеть где-нибудь в тишине и порой перекидываться парочкой слов. И этим свежим, но при этом очень душным вечером, они сидели на мостовой и каждый думал о чём-то своём. Порой дедушка вздыхал, а его седые брови сдвигались на переносице. Он снова вспоминал какую-то историю… Марк, кажется, знал о том, откуда у него эта искренняя любовь к цитатам. Нет, она появилась не из-за принадлежности к знакомой нам культуре, просто мсье Ренард до глубины души любил цитировать всевозможные произведения и классиков. Ещё дедушка обожал травить байки, хлебом не корми, дай только рассказать что-нибудь. Дедушка часто рассказывал юноше множество историй и загадочных на тот момент фраз. Из всей той огромной кучи баек мальчик понял от силы одну треть, но постоянно успокаивал себя мыслью, которой его научила мама «Вырастешь, поймёшь…»       Маленький мальчик машет ногами вперед-назад, при этом пытаясь осознать какой-то глубинный смысл в очередной дедушкиной байке. Глаза Ансьеля старшего устремлены в небо, в них отражаются белые облака. — Так что помни, Марк, чтобы смотреть, нужно открыть глаза, а вот чтобы увидеть, нужно ещё и уметь думать… — дедушка повернул голову в сторону мальчика. — Делай это, и тогда всё будет хорошо. Марк кивнул. Очередная странная фраза. Тогда он совершенно не понимал половину сказанного дедушкой, но всё-таки тихонечко надеялся, что он когда-нибудь вырастет и поймёт всё-всё.       И вот только сейчас юноша начал чувствовать, что что-то в его жизни начинает приходить к тому заветному осознанию. Молодой, зелёный, как недозревший помидор на подоконнике соседа, но чуть-чуть понимающий данную ему жизнь. Теперь он понял. Та фраза про самого себя; та про то, что нужно не просто смотреть, а видеть и множество других. «Может даже стоит сказать Натаниелю… По крайней мере, попытаться. Всё равно же свою жизнь закапываю, почему бы и нет? Но, думаю, в следующий раз, в следующий раз…» — писатель оторвал кусочек розового картона от пачки и дунув на ладонь, пронаблюдал, как тот, кружась в воздухе, улетел куда-то вниз. Юноша вздохнул.