Где беда не приходит одна

Флёр не чувствует даже прежней боли, когда Император касается её ладоней своими, когда целует куда-то в висок или неловко обнимает за плечи. На её щеках высохшие дорожки слёз, она болезненно-бледна. Флер уже несколько часов сидит в саду неподвижно, положив сцепленные в замок руки на колени. Её умный взгляд направлен в никуда. Флёр думает об иронии жизни. Только она начала тянуться к семье, только простила мать, только наконец приняла мачеху, как лишилась отца — того, от кого веяло её безоблачным детством. Она никогда не была ласковой с ним, никогда лишний раз не разговаривала с ним или не обнимала его. Никогда не смотрела на него так же, как и он на неё. И никогда не была действительно хорошей дочерью. Делакур чувствует вину. У неё трясутся руки. Ей больно дышать. Её причёска испортилась, ветер разметал распущенные волосы по плечам. На шее выступили красные пятна, и руки покрылись мурашками от холода. «Отец». У него были светлые волосы и очень добрые глаза. Всегда немногословный, всегда гордящийся ею — копией женщины, когда-то предавшего его. Всегда любящий её. «Папа». Делакур чувствует, что снова начинает плакать. Она закрывает лицо ладонями и сгибается. Резко вдыхает и выдыхает, зажмуривается. Больно. Больно в груди — там, где у неё, как она думала, нет сердца. Что ей теперь делать? Теперь, когда наследство перейдёт дальнему родственнику, которого Флёр и в глаза-то не видела? Теперь, когда привычная жизнь рассыпалась в прах, обратилась в ничто? Теперь, когда горе затмевает даже способность мыслить ясно? Как заставить Габриэль слушаться её? Как вытащить мачеху из пучины отчаяния? И как самой не сгинуть в ней же? Она не справится. Она одна, и на руке вьётся цепью браслет-эскринас. У неё нет крыльев за спиной, нет огня в ладонях, нет мощи земли или воды. Она — сагана и зависит от этого общества больше, чем даже самый бедный и немощный человек. На Флёр накатывают волнами новые воспоминания. Мать, учившая её читать, и отец, качавший на качелях у самого оврага. Сестра, пытавшаяся ей как-нибудь досадить, как это обычно делают младшие сестры, но любящая ее по-своему. Мачеха, глядевшая на неё своим проницательным взглядом и действительно искренне улыбавшаяся ей. Жёлтое пушистое поле пшеницы, ласковое море, высокие скалы, прозрачное озеро и плакучие ярко-зелёные ивы. Белые стены, царапинки на дверях, древние книги, пыль на обложках, шелест страниц. Поделки, рисунки, большие окна, простые сарафаны и разрисованный детский ночник. Запах свежести, бриза, красок. Лаванды, роз и корицы. И ещё — тёплого мягкого хлеба. Её дом. Флёр открывает глаза и убирает руки от лица. Северус всё ещё перед ней — он сидит, кажется, на корточках, и едва касается руками её коленей. И смотрит на неё — такую сломанную, будто изуродованную, такую… несчастную. Он что-то говорит — наверное, что-то утешающее и ободряющее, но Делакур не слышит. Она протягивает дрожащую ладонь к его лицу и аккуратно заправляет чёрную прядку волос за ухо. И улыбается только губами — не глазами. * * * Делакур стоит, прислонившись спиной к стене. Дверь рядом совсем немного приоткрыта, и от щели видна только тоненькая полоска света. Делакур слушает, о чём говорят наедине Император и её мачеха. — Смерть Джона — большой удар для всей нашей семьи, но для Флёр это… — мачеха делает паузу и горестно вздыхает. — Даже не знаю, как описать. Она очень любила отца, хотя и не считала должным показывать свою любовь. Надеюсь, что со временем боль от утраты хоть немного угаснет. Флёр обнимает себя за плечи и покорно опускает голову, признавая: да, действительно любила. «Лгала я и себе, и вам, Ваше Величество, когда говорила, что не верю в это чувство». — Ваша падчерица, л’лэарди Делакур, обладает огромной силой духа. Она будет жить ради семьи, совершенно не показывая своего горя. Это не равнодушие или нежелание проявлять свои чувства, нет. Это — любовь. И именно благодаря ей — этой сильной искренней любви — боль от утраты отца постепенно утихнет. Всхлипы. Мачеха плачет. Флёр, оттолкнувшись от стены, на мгновение замирает: оборачивается и внимательно смотрит на полоску света. И гадает, не войти ли ей внутрь, не утешить ли жену отца, так похожую на неё саму. И перестать быть тенью, лишь отголоском той женщины, о которой так восхищённо говорит сейчас Северус. Делакур тяжело сглатывает, отворачивается и бесшумно идёт к лестнице. * * * Флёр не может уснуть. Но она не смотрит на пейзаж за окном, не пишет странные стихи, не читает древние дорогие книги, как это делала в ночь, когда объявили о смерти Императора — она просто лежит в прохладной постели, глядит в потолок. Узоры на нём Флёр уже давно изучила. Цветы, цветы, орнаменты, краска. Фиалковый, синий, белый. Ничего вычурного. Или несуразного. Отец любил что-то такое — не слишком богатое, но и не слишком бедное, не слишком прекрасное, но и не слишком уж ужасное. Он и сам был таким — серым. А Флёр? Флёр — она какая? Категоричная, жёсткая, твёрдая? Искренняя, открытая, пугливая? Понимающая, хитрая, сильная? Делакур переворачивается на бок. Она не знает, какая она. В доме тихо. Все давно уже спят. Или делают вид, будто спят. Делакур встаёт с постели и подходит к зеркалу. Долго смотрит на своё отражение и молчит. Душно. Одиноко. Больно. Будто чьи-то невидимые руки стискивают горло и душат, душат. И браслет-эскринас вьётся тонкой цепью на бледном запястье и не даёт сделать и шаг в сторону. Флёр молчит. Но, кажется, если бы она наконец закричала, то настоящая Богиня проснулась бы от своего вечного сна и освободила бы своё измученное дитя — подарила бы Флёр желанную свободу, не пролив и капли чужой крови. * * * Делакур решает сбежать в одно короткое мгновение — тогда, когда солнце полностью восходит. Она заходит в комнату мачехи и замечает, что та не ночевала здесь. Флёр быстро находит шкатулку с украшениями и, слегка замешкавшись, кладёт туда перстень с маленькой запиской. Перстень этот — самое ценное украшение из всех драгоценностей их семьи. С сапфирами и алмазами, он красивый, очень красивый. Он светится в лучах солнца, словно нечто необыкновенное и нереальное. Его подарил Флёр Северус, сказав, что тот достался ему от покойной матери. Делакур прикрывает глаза на пару секунд, а затем почти сбегает из комнаты. «Продайте его, если меня казнят. И бегите на Восток», — значится в той маленькой записке её рукой. * * * Она отпрашивается у мачехи на прогулку и прячет в глубоких карманах лёгкого летнего платьица серьги с рубинами — те, что достались от матери, — и столовый нож. В саду она крадется мимо заночевавшего в их доме Императора так, чтобы он не заметил её. А после, когда уже отходит от дома на приличное расстояние, бросает в высокую траву пустую корзинку, в которую должна была положить выпечку, побывав на прогулке в булочной. Флёр не оглядывается — она шумно дышит и бежит со всех ног, будто за ней гонится целая стая чёрных ящеров. Бежит, подобрав подолы голубого платьица и заодно крепко держа нож за рукоятку сквозь тонкую ткань шифона. Отец снял дом на самой окраине столицы: здесь нет ни души, и всё тянутся до самого горизонта полосы высоких тополей да заросли тёмно-зелёной травы. Делакур, остановившись, ищет хоть какое-то неприметное место в тени одного из тополей. Флёр всё ещё старается перевести дыхание, когда подходит к дереву и касается его рукой. Она оседает на пыльную землю и опирается спиной о шершавый ствол. Она достаёт нож из кармана не сразу: то дотрагивается до пыльной сухой земли, то прикрывает веки и откидывает голову назад, то зажмуривается и вспоминает былое. Нужно избавиться от браслета-эскринаса. Хоть Делакур и знает, что по слухам этот браслет могут снять и надеть только жрецы Богини, она надеется, что сможет сделать это и сама. Делакур просовывает тонкий нож в зазор между кожей и браслетом, затем с силой тянет холодное оружие на себя. Цепь браслета рвётся, и на мгновение сердце Флёр наполняется счастьем: вот она — свобода! Но затем ее охватывает горестное разочарование: концы разорванной цепи срастаются сами по себе в считанные секунды. А потом браслет словно сужается: зазор между кожей и цепью с каждым мгновением всё уменьшается и уменьшается. И в конце концов Флёр начинает чувствовать сильную боль — там, где руку сдавливает, словно змея, браслет-эскринас, конечность будто опустили в кипяток. Делакур стискивает зубы и, наплевав на всё, вновь проделывает те же манипуляции с ножом, но в разы быстрее и ожесточённее. Всё повторяется. Но боль сразу же усиливается и становится почти невыносимой. Флёр отбрасывает нож в сторону и зажимает рот ладонью. Вместо болезненного крика слышно только громкое мычание. Перед глазами всё плывёт, но Флёр старается быть в сознании. Постепенно боль, как и внезапные судороги, проходит. Злые слёзы блестят в глазах, но Делакур зажмуривается — не позволяет чувствам взять вверх. Она наконец решилась. Она не отступится. Только не теперь. Жарко. Пот льёт с висков и лба. Платье всё мокрое. И кровь на руке, где браслет-эскринас — то ли от случайных порезов, то ли из-за браслета. Нужно попробовать что-то другое. Флёр находит камень и с его помощью пытается разорвать цепь эскринаса. Не выходит. Всё снова повторяется. А тело будто наливается свинцом. Огонь? Может, огонь расплавит эту гадкую вещь? Но у Флёр нет возможности сейчас разжечь огонь. К тому же, говорят, что эскринас огнеупорный — носят же его и огненные. Отрезать руку чуть ниже локтя? Делакур, тяжело дыша, смотрит на отброшенный в сторону нож. Эта идея сейчас не кажется Делакур безумной — настолько она устала жить так, как она жила всё это время. Флёр даже тянется за ножом, а потом вспоминает один известный случай: Нарциссе Малфой в юности из-за теракта оторвало руку, а браслет не пришлось заменять — тот просто, словно паразит, успел вовремя «захватить» другую руку. Что ещё? Флёр не может придумать. У неё трясутся руки. У неё, кажется, даже озноб. Был ли кто-то в истории, кто обрёл эту чёртову свободу? Ведь не может же быть такого, чтобы все саганы были такими же забитыми, как и Делакур-старшая?! Ведь должен существовать способ уничтожить эскринас! Должна найтись хоть какая-то лазейка, позволяющая обойти ритуал жрецов! А потом на Флёр опускается понимание: она не чувствовала стихию не из-за цепи-браслета, а из-за чего-то другого. Ведь разве могут металлические оковы удержать душу? Душу, которая не принадлежит порой даже её владельцу. Ритуал. Всё дело в нём? Делакур точно знает, что для ритуала нужен жрец — такой же стихийник, как и сагана, с которой снимают браслет или надевают. Но почему именно тот же стихийник? Флёр обнимает колени руками и снова думает о том, о чём другие саганы и думать не смеют. Получается, жрецы могут забрать силу на много-много лет и куда-то или в кого-то её поместить? Или могут заглушить на время? В чём же чёртов секрет?! Флёр сжимает зубы, откидывает голову назад. У неё внутри — в самом сердце — полыхает и сжигает всё на своём пути невидимое пламя. Как ей выбраться из этой западни? Как перестать чувствовать удушающий жар? Как перестать ненавидеть жрецов, Богиню, саган и саму себя? Как стать кем-то, кто был бы по-настоящему свободным — свободным от боли, ненависти, гнева, обиды, зависти, горя, мерзкого одиночества? В браслете ли дело? В ритуале ли? В троне ли? Или в ней — в самой Флёр? Делакур вся съёживается и кажется себе в этот момент ужасно маленькой и незначительной. У неё перед глазами проносится её мечта: уничтоженный эскринас, бушующая сила стихии — свобода для души, побег из этой страны и светлое будущее Флёр. Но за всем этим она видит и иное: как её сестру, пусть и такую… чужую, клюёт общество, как Габриэль бунтует против этого и ей отрубают голову; как мачеха умирает в муках и безумии от горя; и как Император Северус мучает какую-нибудь женщину, очень похожую на Флер, как повергает Империю в омут боли, обиды и непроглядного отчаяния. Делакур глотает слёзы. Если она по-настоящему решится, она избавится от эскринаса — Делакур знает себя. Но стоит ли оно того? И действительно ли это то, что нужно на самом деле Флёр, чтобы быть счастливой? Флёр помнит, как ей было больно, когда мать покинула её. Как она закрылась от всего мира и погрузилась в размышления о власти разума над чувствами, о полной и безоговорочной победе мысли над эмоциями. Для чего свобода, когда ты стала ничтожнее пыли — предала любимых, оставила их в злую минуту и обрекла на погибель? И что же любовь, если не жертва? Делакур закрывает глаза. И думает, что, может быть, как раз в этой жертве и заключается настоящая свобода. * * * — Л’лэарди Флёр ещё отдыхает? — спокойно спрашивает Император и смотрит на женщину прямо, открыто. А та, вся дрожа, поворачивается к нему и незаметно прячет за спиной найденный перстень с запиской, написанной рукой её падчерицы. Прерывисто вздыхает, поправляет волосы свободной рукой и тихо говорит, прикрыв глаза: — Нет. Она пожелала прогуляться в одиночестве. Я позволила. Жена покойного Делакура поднимает веки и теперь смотрит на правителя в ответ. И дышит уже спокойно и даже не дрожит. Северус кивает и уходит. А сагана шумно выдыхает и без сил опускается в кресло. В ладони она всё ещё сжимает то, что оставила им Флёр. Дышать тяжело, а на плечи будто опускается невыносимая ноша. В тревоге пальцы потирают костяшки рук. И хочется не то плакать, не то кричать. Флёр. Мягкость голоса и жестокость слова. Нежная поступь и острые черты лица. Чувство справедливости и неизменная гордыня. Отчаяние и злоба. Жестокий взгляд и слёзы. Разум и сердце. Дождь и пламя. Вода и огонь. Сможет ли она сбежать? Не увидит ли её мачеха смерть падчерицы? Или всё забудется, как холод или жара? А может, это всё — просто выдумка? Звёздная пыль былого? Женщина не знает. Но вопреки разуму ей верится, что Флёр уже где-то рядом с границей. * * * Габриэль, заплаканная и сутулая, смотрит на Императора: тот сидит к ней боком, пьёт чай и глядит в сторону сада. На террасе прохладно, и Габриэль кутается в тёплую шаль. Их правитель совершенно некрасив, по мнению Делакур-младшей: худощавый, чересчур высокий, с большим носом и странными глазами. Но он умный и, кажется, справедливый. Ничего другого Делакур-младшая о нём не знает, но это её не злит, ведь ничего другого она и не должна знать. — Иногда я думаю о том, что Флёр похожа на тень: сейчас незначительную, даже какую-то убогую, и вдруг — огромную и до жути страшную, — начинает Габриэль, отворачиваясь от Императора и теперь внимательно рассматривая края своей расписанной сложными узорами чашки с чаем. — Она ненавидит, когда кто-то напоминает ей о матери. И в тоже время бережёт в нашем доме любую оставшуюся от неё вещь. У нет сердца, но она может плакать. Нет воли, но она может заставить одним только взглядом замолчать. — Делакур-младшая поджимает губы, делая долгую паузу. А потом продолжает: — Я часто молю Богиню, чтобы она сделала Флёр другой. Но Богиня, как говорят эти… люди, глуха к моим просьбам. Почему? Неужели я прошу о чём-то неправильном? — Габриэль говорит совершенно искренне. Она поднимает голову и заглядывает в глаза Императору, который внимательно смотрит на неё своими странными глазами в этот момент. — Ведь если бы моя сестра была другой, всем было бы легче — даже вам. Делакур-младшая жадно ищет на лице правителя хоть какую-то эмоцию, подтверждающую его согласие. Но Император по-прежнему молчит, его лицо бесстрастно. Он отворачивается. И Габриэль ссутуливается еще больше, едва удерживая в дрожащих руках чашку с чаем. В чём она неправа? Все ведь должны меняться, должны становиться лучше. Так чем же её мысль плоха? Жить так, как живут все, удобно. Зачем же мечтать о чём-то другом — непонятном и несбыточном? Зачем что-то менять — пусть даже только в своём разуме? Габриэль не понимает. Уходит с террасы в дом и думает об отце, матери. О Богине, другой Флёр и другом Императоре. О полях, золоте и троне. А небо в эти часы медленно заволакивают тучи — огромные, страшные, как те тени, что видела Габриэль в своих кошмарах. Ветер громко воет, неожиданный гром заставляет стекло окон дрожать. И потом в жаркой солнечной столице начинается сильный дождь — неумолимый, недосягаемый и абсолютно чуждый. * * * Флёр вся мокрая. Ей холодно, но она не поднимается на террасу. Ее рука с браслетом обожжена и покрыта кровоточащими порезами — и вряд ли это удастся как-то скрыть. Делакур-старшая смотрит на дом, в окнах которого горит жёлтый свет, и слабо улыбается. Подставляет лицо дождю и не дрожит от страха перед могучим громом и ядовито-яркими молниями. И протягивает руки для объятий, когда мачеха почти выбегает из дома и порывисто направляется к ней, пачкая в грязи своё элегантное платье и дорогие туфли. И тихо говорит, уткнувшись в плечо мачехе, которая нежно гладит её по мокрым волосам, прижимая к себе: — Мама. * * * Флёр смотрит одно короткое мгновение Северусу прямо в глаза, а затем опускает голову. Тяжесть. Корона неимоверно тяжёлая; она клонит к холодному белому мраморному полу. Но Флёр — вопреки этому — выпрямляется во весь рост и поворачивается к теперь уже и её народу. Жрецы и саганы в благоговении опускаются перед ней на колени. Все — даже самые старые. Ни для кого не было секретом, что Императрицей станет старшая из дочерей покойного л’лэарда Делакура: уж очень явно правитель выказывал ей своё расположение. Храм сияет золотом и сверкает хрусталём. Скульптуры Богини кажутся живыми: мрамор смотрит, мрамор подаёт руку, мрамор улыбается… Вечерние мягкие лучи проникают в главный зал сквозь витражные стекла и освещают то жрецов, то саган, то Императора и Императрицу. Мачеха, тоже склонив голову перед падчерицей, держит Габриэль за руку. Та же исподтишка смотрит на сестрицу. Флёр выглядит воистину как Императрица: взгляд холодных глаз, безупречная осанка, сжатые в одну тонкую линию губы, одеяние и корона, инкрустированные сапфирами и алмазами. И вся освещённая солнцем, словно живая бело-голубая звезда. Тишина. В главном храме Богини стоит почти осязаемая тишина: ни треска пламени, ни шелеста листьев, ни шёпота, ни даже шороха ткани. Штиль. Делакур-старшая делает один шаг вперёд, ощущая тяжесть всех этих ненужных драгоценностей. Она незаметно для других дрожит. Ей жарко и неудобно во всех этих царских одеяниях — снять бы их и облачиться в простое платьице из шифона. Однако Флёр приподнимает подбородок и начинает громко и с долгими паузами говорить. — Новая эпоха всегда порождает что-то новое: будь то технологиии или взгляды. Никто не обязан становиться другим — соответствующим новой эпохе, но не забывающим основы морали. Это не долг, а искреннее желание узнать что-то новое и понять кого-то другого. Без этого желания нельзя жить полно: по-настоящему любить, по-настоящему быть милосердным или милосердной, по-настоящему что-то знать. И зачем же тогда жить, если не можешь ни любить, ни знать, ни прощать? — Она замолкает, сжимает ладони в кулаки и затем продолжает с ещё даже большим чувством, чем прежде: — Я хочу, чтобы в моей стране люди научились испытывать это желание. Знаю, могут пройти годы, полные боли и отчаяния, прежде чем оно придёт. Но оно того стоит. Ибо в нём, в этом желании, как и в любви, и заключается наша свобода. * * * У саганы есть право на «один день» — ей возвращают стихию на один день после заключения брака. А после уже жрецы совершают ещё один ритуал — передают стихию её новоиспечённому мужу. Флёр стоит у обрыва. Она в своей родной деревне, позади неё её дом, жёлтые поля пшеницы, озеро, окружённое ивами, и прошлое — взгляд матери, смерть отца, борьба с собственным эгоизмом, нелюбовь к себе, признание второй матерью совсем чужое по крови существо, принятие ответственности, а не просто титула… Там, внизу, Флёр слышит подземные воды — они быстры, полны сил и неукротимы. Впереди — её будущее: полёт души и… неизвестность. Делакур-старшая делает шаг, жмурится и после чувствует падение. А затем обращается в воду так, как она мечтала всю свою жизнь. И мчится вместе с рекой, с ручьём, с океаном… Это, наверное, похоже на полёт — Флёр точно не знает, ведь у неё никогда не было крыльев — она ощущает бесконечность и внезапное счастье. Делакур-старшая вместе с потоками воды исследует незримые красоты мира, заглядывая своим образом, своей душой в самые разные уголки страны, в которых есть влага. Она видит странных животных и рыб, видит кораллы и алые водоросли. Видит сквозь потоки дождя смеющихся детей и их счастливых родителей, и ветки зелёных деревьев, слегка покачивающихся от ласкового ветра. Видит чью-то радость и чью-то боль через крошечные капельки влаги в воздухе. Она касается саган, людей незримо, но так сострадающе, что её прикосновение словно чувствуют и едва заметно улыбаются сквозь слёзы. Она наблюдает за чужими мгновениями счастья, любви и нежной прохладой окутывает незнакомцев, невольно подаривших ей нечто большее, чем радость за других. Она плачет от грязи и крови в сердцах саган и людей, проявляющихся в их делах. И слезы её — моросящий дождик и утренняя роса. Флёр в другом мире — в таком огромном, необъятном и многогранном, с его проблемами, радостями и горестями, любовью и болью, и ее собственные чувства просто меркнут по сравнению со всем этим. Один день. Когда-то ей казалось, что это слишком мало. Сейчас же кажется, что этого более чем достаточно для неё. Делакур-старшая всплывает на поверхность и становится прежней — вновь плотью и кровью. Может быть, она смогла бы сбежать: уйти от водяных стражей и хитрых жрецов, знающих её местоположение каждую секунду в течение всего этого дня. Но однажды она уже сделала свой выбор. Прямо перед Флёр стоит Северус — по колено в воде, в обычной одежде и без короны, глядя на нее так, как никто еще никогда не смотрел на Флёр. Рядом нет ни одного жреца или водяного стража. Наверное, они где-то там — вдали. Делакур-старшая уже хочет что-то сказать или поклониться в подобающем реверансе, пытаясь таким образом вернуться к прежнему укладу жизни после всего испытанного ею, как Северус начинает говорить: — Помните, я спросил вас, верите ли вы в любовь, Флёр? Делакур внимательно смотрит на него и медленно кивает. Теперь к чёрной боли в сердце примешивается ещё и глухая тревога. — Любовь — это всегда жертва, — продолжает он. — А уж после — сила, надежда или обещание, — Северус вновь делает паузу, а потом и вовсе опускает взгляд. — Протяните руку, Флёр. Делакур-старшая невольно протягивает ему руку, что со шрамами и следами от ожогов. Северус вкладывает что-то в ладонь, удерживая, когда Флёр пытается отдёрнуть ее. Это оказывается браслет-эскринас Флёр, снятый жрецами на один день. Делакур в непонимании смотрит на Северуса. Закат окрашивает небосвод в фиалковый, персиковый, сиреневый и алый. Он действительно неправдоподобно красив. — Вы вольны как уйти, так и остаться. Отныне никто — ни жрецы, ни муж — не сможет забрать вашу силу, как и обидеть или изгнать вашу семью из Империи. Из Флёр будто в одно мгновение выбивают весь дух, а после — снимают с плеч всю ту тяжесть, что она стойко несла все эти долгие годы. Не верится. Флёр смотрит на браслет, потом вдруг сжимает его с силой, и на её глазах он просто-напросто обращается в звёздную пыль. Ее руки дрожат, и от ветра мурашки по всей коже. На ногах становится трудно стоять, и словно нечем дышать в эти минуты осознания. В груди разливается тепло и радость. А после — загорается искра и порождает пламя необычайной силы. У Делакур в глазах стоят слёзы. Она смотрит на Северуса совсем по-новому. Он тоже глядит на неё — так же, как и на одном из балов, когда свет алых закатных лучей озарял её лицо. Солнце садится за горизонт. И небо начинает затухать, медленно превращаясь во тьму, чтобы после с новой силой — необъятной и прекрасной, недосягаемой и еще чуждой этому миру — засиять светом миллиардов звёзд. Флёр осторожно берёт Северуса за руку. Она не чувствует боли от невидимого ожога, как прежде. Неужели всё было в голове? Шероховатость, сухость кожи и её мягкость, влага. Закат и рассвет. Капли дождя и искры пламени. Делакур-старшая тянет Северуса на себя. И тот следует за ней, погружаясь в прозрачную воду озера в горах, обращаясь в мелкие капли влаги. И видит красивых животных, боль и радость саган и людей. Видит красоту ночи и рассвета, скрытые чувства, эмоции и поступки. Видит то, что видит Флёр. А Флёр, обращаясь яркими искрами пламени, следует за ним, разделяя этот полёт души на двоих.