Never listen to the no's

Тепло. Кажется, что вся комната залита утренним солнцем, лучи которого едва ли доходят до тела, но почему-то это греет сильнее камина в зимний мороз. Или свет этот в грудной клетке заточен, готовый вырваться вот-вот и озарить все вокруг. Приятно. Барабанных перепонок достигают отзвуки мелодичной песни; она ручьем переливается, звенит на неизвестном языке, но незнание слов не мешает насладиться соловьиным пением. Где-то на самих кончиках ушей повисает подозрительно знакомый шум и лязг извне пространства, но это настолько несущественно, что разом растворяется на фоне настигающих врасплох касаний. Чувственно. До щеки дотрагиваются чужие пальцы, очерчивая линию скул, игриво щелкая за ухом; мозоли совершенно точно не делают эти жесты менее нежными и чуткими. Рука неторопливо спускается к шее, а затем ведет ниже, невесомо ногтем царапая ключицу. Размеренные движения прекращаются в области затылка, однако с новой силой разгораются, и Кёджуро приоткрывает рот в немом стоне, когда рука зарывается в рыжих волосах, отчего по коже мурашки табуном бегут. Веки такие тяжелые, их невозможно поднять, да и не хочется. Мысли в голове диктуют лишь одно: не забывать дышать, отчаянно глотая ртом каждый атом кислорода. Парящие вокруг ароматы забивают альвеолы. Кардамон, розовый перец, каштан, нотки ванили и фруктов — это его особенный парфюм, смазанный запахом лака для ногтей и пóтом. Кёджуро ощущает легкое покалывание в области груди, словно что-то холодное щекочет его почему-то совершенно незащищенную одеждой кожу. Почти призрачный, еле-еле уловимый жест находит отклик уже торчащими сосками. Кёджуро бы мог объяснить это холодом, недоразумением, страхом, но все от нахлынувшего гигантской волной восторга. Есть ли подходящее описание этого чувства? Оно как жар-птица околдовывает своей красотой, согревает длинными огненными крыльями, а прохладный воздух, поднимающийся от размаха перьев, заставляет дрожать коленки. Оправданий придумывать смысла нет — Кёджуро хорошо, а страшно может стать только в случае, если эти ласки прекратятся. Он расправляет ноздри и вбирает полные легкие солнечного воздуха, пряных ароматов и мужского тела. Глаза открыть все еще нет сил, будто их отняла расслабляющая атмосфера, не дающая шанса даже подумать о том, чтобы выбраться из лап умиротворения. Или желания. Противиться истоме так сложно, но внезапное осознание ударяет в голову: он не хочет только чувствовать, ему нужно видеть. Кёджуро распахивает глаза. Прищур алых радужек напротив внимателен, словно Узуй уже несколько часов изучает каждый миллиметр Ренгоку: шрамы на еще слишком юном теле от порезов катаны, веснушки — украшающие кончик носа поцелуи солнца, незаметные ямочки на щеках, очертания мышц плеч. Светлые волосы Узуя развеваются в разные стороны, хоть в комнате и нет того самого ветерка от птичьих крыльев. Кёджуро сглатывает и отводит взгляд в смущении из-за пристального рассматривания. Скулы слегка сводит от широкой улыбки, контролировать которую он уже не в состоянии, будто время остановилось и лицо застыло с таким выражением навсегда. Щёлк. Нечто отвлекает его. Ненароком он цепляется взглядом за пузырьки, парящие за спиной Узуя, а вдалеке минута в минуту расцветают пионы и розы. Ароматы одеколона и лака превращаются в знакомый запах риса и солений. Ренгоку чувствует, как пылают щеки; в противовес его внутреннему жару тело рядом такое прозрачное и холодное, точно эфирное полотно. Он прилагает усилие и утыкается ладонью в грудь Тенгена. Замешательство перерастает в ошеломление: они оба голые! Совершенно полностью без одежды. Взгляд опускается ниже и останавливается на белых волосках (о боже!), но от внезапного яркого света в уголках глаз выступают слезинки. Коралловые губы Тенгена блестят, расплываясь в соблазнительной улыбке, а его лицо медленно приближается, и Ренгоку хочет зажмуриться то ли от сияния, то ли от болезненного звона в ушах, но больше не может сделать этого. В зрачках застывает образ уменьшенного изображения Тенгена. За их спинами резко лопаются, когда к губам прикасаются нежные губы напротив. Будто вырвавшись из оков, Ренгоку кричит и отталкивает его, растворяя ало-белый очерк в ослепительной вспышке. — Блять! — Кёджуро вскакивает с постели. Его лицо залито краской, из ушей будто пар идет, а все тело горит. Так жарко, невыносимо жарко. Он потный, а пижамные штаны такие узкие и влажные. Пожар! Откройте кто-нибудь окно! — Братик! Младший материализуется рядом, словно не существует расстояния в две комнаты между кухней и спальней, а у кровати Ренгоку стоит телепорт. И это таинственное появление (пусть Сенджуро и пришел несколько секунд назад как раз для того, чтобы разбудить) еще больше пугает Кёджуро. Мысли в голове — листья бумаги, кинутые в печь, которые он отчаянно пытается вынуть голыми руками и потушить, затем пугается содержания текста и швыряет обратно, чтобы догорели. Неопределенность и путаница. Что за чертовщина?! — Не кричи так больше, я испугался, — Сенджуро мнется около кровати брата, теребит пальцы, смотрит неловко. Ах, да, Кёджуро же никогда не сквернословил, особенно при брате, а тут такое… — И-извини. Я в порядке, — Ренгоку быстро собирает себя до кучи, пусть лицо все еще пылает, но язык уже не заплетается. — И ты ничего не слышал. — Рис и мисо-суп уже на столе. Пошли, а то остынет. — Ага, иду. Конечно это был сон, а как иначе? Даже мозг пытался намекнуть на это, всячески посылая сигналы извне, но нет, Кёджуро очень хотелось думать, что это происходит на самом деле. А теперь не хочется. И что, теперь каждый его сон будет таким только потому, что некий белобрысый соблазнитель поцеловал его несколько раз и все его нутро кричит — еще, пожалуйста, поцелуй еще раз! — о повторении банкета? Но прежде нужно разобраться как постирать штаны не вызывая подозрений, а еда уже сделает свое дело, и Кёджуро вмиг забудет этот странный сон, смачно пережевывая тофу с рисом! Хорошенько заправит соевым соусом, сверху украсит немного поджаренным ароматным кунжутом… Но сначала штаны. И угомонить без конца стучащее сердце, иначе смерть от тахикардии наступит раньше, чем от старости. Еда все исправит! Или нет. Но, по крайней мере, Кёджуро на это надеется.