Never listen to the no's

Честно говоря, Кёджуро уже хотел огорчиться от мыслей, что ему придется обедать в очень напряженной обстановке. Он никогда так не ошибался. — Закажем рамэн тонкоцу или сёю? — Тонкоцу. Сейчас мне необходимо хорошо подкрепиться. Главное, чтобы порция была побольше и пожирнее, — а лучше две порции, но скорее всего их будет три. Или четыре. На голодный желудок тяжело думать о количестве — всегда будет мало. Ренгоку уже предвкушает вкус домашней лапши, маринованных яиц и наваристого бульона из свиных костей. Очевидно, все будет сделано, с учетом личных пожеланий, на высшем уровне золотыми руками дядюшки Рю — владельцем забегаловки и главным поваром. Он открыл этот небольшой бизнес полгода назад, но успел уже заработать себе самых благодарных постоянных клиентов. То ли удача к нему благосклонна, то ли потому что рядом школа, удобное расположение здания тоже ведь роль играет в успехах, то ли он настолько хорошо готовит. Ренгоку явно склоняется к последнему варианту, из раза в раз опустошая по пять тарелок за полчаса. — Иначе и быть не может, — соглашается Узуй. — Я очень голоден! Тренировка была интенсивной. Очень! Мурата даже смог меня один раз победить. Он большой молодец сегодня, горжусь им! Так старался, правда, потом расстроился, что ни разу больше не смог повторить свою тактику ведения боя. Я пытался объяснить, что один и тот же прием использовать смысла нет, только если он не отработан на все сто процентов. — Иначе противник быстро выявит слабые точки, несовершенство ударов, и бой закончится, не успев начаться, — Узуй щелкает пальцами перед лицом, с большим энтузиазмом подхватывая высказывания друга. Ренгоку кивает Узую, улыбнувшись. Они почти всегда сходятся во мнениях. Их мотивация, принципы, цели в жизни и даже мнение насчет того, какой вид рамэна вкуснее — схожи, практически идентичны, только формулировка иная, а мотив одинаковый. Это приятно, это правильно, это воодушевляет, словно Ренгоку обрел свою родственную душу, утерянную вторую половинку. Слишком тяжело жить в этом мире, когда кругом никто не знает или не хочет даже попытаться узнать о чести и справедливости; люди стараются прикрыть только свою пятую точку, спасти шкуру и отстоять личные интересы, обижают слабых, превознося такие качества, как агрессия и сила выше, чем ум и честность. Тенген не такой и никогда таким не станет. Ренгоку уверен в этом, однако все еще диву дается: как внешность обманчива. Выглядеть как человек с нехорошей репутацией (серьги, накрашенные ногти, нарисованная клякса на левом глазу, куча украшений и блесток — знаки протеста обществу?), а действиями показывать обратное. Ренгоку сложно понять только это, ведь сам он, по его мнению, обладает внешностью ничем не выделяющей его из толпы: никаких кричащих деталей в одежде, стиле, лицо тоже ни в коей мере не злое - ничего из этого не выдает его позицию и моральные устои. Ему даже говорят, что выглядит он точно Будда, стоит увидеть, как он отчитывает старшеклассников, которые смеют открыть рот и ядом брызгать на младшеньких. Если он Будда, то Узуй Тенген — это Иисус Христос, однако поседевший от стресса за несправедливость этого мира. Очередь рассасывается довольно быстро, время за приятными разговорами летит незаметно. Оказавшись у стойки приема заказов, Ренгоку громко кричит: — Дядюшка Рю, пять порций тонкоцу рамэна, пожалуйста! В одну из них положите побольше мэнма для моего друга! — О, кого я вижу! Ренгоку! — старик улыбается, отчего на его лице появляется еще больше морщин. Пусть еще только середина дня, однако людей, желающих отведать стряпню великолепного повара, становится только больше; силы, должно быть, у него на исходе, но Рю бодренько в перебежках от стойки к кухне, где на плите стоит огромная кастрюля с бульоном, которую он попутно помешивает, успевает еще и общаться так дружелюбно, что и не скажешь о изматывающем распорядке с утра до вечера. — Конечно, будет сделано. Места свободные есть? — Та мы снаружи поедим, сегодня погодка хорошая. После вчерашнего дождя на удивление тепло и солнечно, так что подышим свежим воздухом. — "Свежим" воздух Ренгоку не может назвать, все-таки это не окраина города, а почти центр, народу много снует, но лучше там, стоя с горячей тарелкой в руках, чем в тесноте и духоте пытаться подмять под себя колени как можно ближе, чтобы люди не спотыкались. Да, Узуй, это тебя касается. А точнее твоего огромного роста. — Кстати, внучка тебе привет передавала, — хихикает Рю, подмигивая. Он достает зубочистку изо рта тонкими морщинистыми пальцами, второй рукой хватает ложку и пробует бульон, что-то отмечает про себя многозначительным мычанием, а затем возвращается к разговору. — Моя драгоценная Хина сама стесняется подойти, заговорить. Я ей — та чего сопли мнешь, не будет он тебя прогонять или игнорировать, наоборот! Ренгоку заливисто смеется, но есть в этом смешке что-то нервозное, а вот Узуй рядом заметно напрягается. — Не будет он, но могу я, — говорит Тенген, прилипая к стойке. Улыбочка у него на лице появляется подозрительно добрая и широкая, но что-то в ней есть такое, чего стоит опасаться. — У Кёджуро уже есть… Возлюбленный… Ренгоку давится слюной и громко кашляет, еще чуть-чуть и на тот свет отойдет, а старик Рю смотрит ошарашенно глазами бегающими то на одного парня, то на другого. —… человек. Слышится синхронный выдох. И кто чему удивился? Ренгоку, например, все еще не может привыкнуть к звучанию своего имени из уст Тенгена, но «возлюбленный»? Это он о ком? Кто у него есть? Когда? Мозг ставит свою работу на паузу сам, ведь это, блин, мозг. Кёджуро зависает с кривой усмешкой и смотрит сквозь собеседников. — О. Это правда, Ренгоку? Почему же ты не сказал? А я внучке наговорил подбадривающих слов, чтобы она не боялась заговорить с тобой, — чешет Рю лоб, натягивая шапочку для волос пониже, — может, у вас сложилось бы чего. Конечно, сейчас вы еще дети, но в будущем... — Я… — Кёджуро теряется, не зная, что и ответить. Что сложилось, дядюшка? Можно без сложных предложений, пожалуйста! Еще и Узуй поставил его в ужасно неловкое положение. Вместо адекватных мыслей — манная каша с комочками. — Дети, не дети, старшеклассники тоже могут любить, верно? — протяжным сладостным голосом задает свой риторический вопрос Узуй, отчего атмосфера вокруг становится более напряженной. — И пожелайте ему удачи, он совсем недавно отношения завел. Еще совсем неопытный, неловкий, — продолжает он, все больше распаляясь. — А девушка у него — просто красавица. Волосы белоснежные, улыбка неотразимая, личность неординарная, сама высокая, гордая, целеустремленная… — Тенген! — перебивает повышенным голосом Ренгоку, ощущая, что его щеки пылают. Старик смотрит косо исподлобья, щурится недоверчиво. Все это похоже на какую-то трагикомедию: кому-то смешно, а кто-то теряет аппетит. И это реально трагично. — Да… Все так, но я не особо люблю распространяться о личной жизни. — Ничего страшного. Хорошо, что сказал. Моя внучка всегда успеет себе кого-то найти, ей еще жить и жить, а парней хватает. Не будет же она на тебе одном зацикливаться. Ты парень хороший, жаль конечно, но желаю вам счастья! Узуй хмыкает победно, будто политический спор выиграл. Что с ним вообще такое происходит?! — Мы, пожалуй, пойдем. Вспомнил, что дела есть. В следующий раз обязательно пообедаем у вас, спасибо, дядюшка. Хорошего вам дня! Ренгоку хватает друга за руку и выводит из рамэнной. Перед входом в здание все еще огромная очередь, которую Тенген абсолютно нагло распихивает, пробивая им дорогу в более тихое место, которым оказывается небольшой парк на другом конце улицы. Они молча плюхаются на лавочку и сидят в напряжении еще несколько минут. Все-таки это неловкое молчание, которого Ренгоку опасался, случилось. Очень жаль. — Ты злишься? — первым подает голос Узуй, поворачивая голову к Кёджуро. Сидит он по струнке, теребит пальцами пуговицы униформы, готовые от такого напора отвалиться в любой момент, а на лице нечитаемое выражение, так что непонятно: будет Кёджуро кричать, заплачет или сразу побьет. — Нет, — металлическим голосом рубит Ренгоку, отчего Узуй еще больше напрягается. Нет, он не зол, он в бешенстве. Но это не про Кёджуро. — То есть не злишься? — Не злюсь, просто я в замешательстве, — Ренгоку тоже поворачивается к другу и смотрит ему в глаза. — Возлюбленный человек? Ты имеешь ввиду… — Ага, — Тенген так по-лисьи усмехается, потеряв весь стыд; его недавнее смущение и неловкость куда-то тоже улетучиваются. Хотя с чего бы им быть у Тенгена вообще? С Макио, Сумой и Хинацуру он общается всегда так, словно они его настоящие жены, а не подруги, не против легкого флирта, иногда пошленьких шуточек, а с Ренгоку он-то чего церемониться должен? Тенген будто читает его мысли, придвигается ближе и аккуратно тянется к сжатому кулаку Ренгоку. Тот опускает голову и медленно выдыхает, расслабляется, разжимает ладонь и позволяет чужим пальцам сплестись со своими. Кожа у Кёджуро горячая, а напряжение в мышцах никуда не пропало: наверное, это из-за привычки держать боккэн крепко-крепко во время тренировок. — Я имею ввиду себя. Нас, — Узуй наклоняется еще ближе и заглядывает в глаза Ренгоку: он видит свое уменьшенное изображение в зрачках, а в их глубине хочется затеряться. — Хочу называть тебя так. И, возможно, с моей стороны это слишком нагло, но думаю, ты тоже. О, боги, он действительно говорит это прямо сейчас, прямо в лицо. Узуй Тенген, ты так в могилу сведешь, почему так близко? Еще немного и… Тенген невесомо целует его в висок и отстраняется, будто ничего и не сделал только что. Ренгоку приоткрывает рот в изумлении, резко поворачивает шею и тем самым попадается на уловку коварного ниндзя. Влажные, слегка шершавые губы прижимаются к губам Ренгоку, отчего сердце ухает и в пятки падает; где-то под ребрами щемит и ноет приторно. Тенген надевает капюшон свободной рукой, затем натягивает его так, словно хочет скрыть от всего мира этот интимный момент. В глазах темнеет то ли от головокружения, то ли от ткани, закрывающей солнечный свет, но Ренгоку, правда, слишком удивлен, чтобы как-либо ответить на поцелуй, потому Тенген разочаровано отстраняется, не получив долгожданного ответа. Нет уж! У Кёджуро щелкает в голове; идея в корне безумная, можно даже сказать — вызывающая, смелая, однако… — Пойдем ко мне домой? — вдруг выпаливает он очень тихо и закрывает рот рукой, будто сказал нечто настолько неприличное, что прохожие могут услышать, осудить, вызвать полицию. Да почему же быть откровенным с Узуем так тяжело? Но у Тенгена ведь идеальный слух. Ренгоку видит расплывшуюся на лице ухмылку; в прищуре алых глаз загорается огонек шалости, уверенности. Тенген поднимается, тянет за собой друга, все еще не намереваясь отпускать его руку. — Твоего отца нет дома? — Есть. — Тогда почему приглашаешь? — А мы разве будем… Будем что? То есть как Ренгоку вообще приходит это на ум? Он уже сам не понимает: то ли намеки для него загадка природы человека, то ли язык, которому обучила некая белобрысая личность. — А разве нет? Ренгоку готов поклясться, что его лицо пунцовое от смущения. Он бы очень-очень хотел, чтобы у Тенгена отключился режим альфа-самца-соблазнителя, потерявшего остатки совести, который сейчас доставляет столько дискомфорта, и чтобы он тоже прочувствовал каково это — краснеть от подобных фразочек и нескрываемых предложений. — Вау, что с тобой случилось, Кёджуро? Ты стал понимать намеки? Или сам намеками говоришь? Я все слышу, — не пытаясь даже скрыть смешок, тянет Узуй. — Перестань, я просто… Ты сказал, что это свидание, потому я… — Ренгоку в защитной реакции опускает плечи, а во рту пересыхает так, что пустыня может похвастаться бóльшим количеством влаги; вместо слюны ощущается вкус металла на языке. Опять слизистую щеки прикусил от волнения, неприятно. — Все нормально, я шучу, — Узуй примирительно поднимает руки вверх, — просто шучу. Ренгоку уже хочет назвать это провалом, но шиноби сражаются до конца. — Кино? Фотобудка за углом? Вторая попытка перекусить? — Можешь проводить меня домой… Выиграть поединок в кэндо проще, чем понять методику общения людей, если они состоят вроде как в отношениях, но лучше так: методом проб и ошибок, чем никак. Они идут до самых ворот за руку: Узуй, на удивление, совершенно внезапно всю свою неловкость так и не находит (потерялась в том дне?). Или запихивает куда подальше, чтобы иметь хоть какое-то подтверждение того, что они — два идиота — целовались и вроде как встречаются? Правда, Кёджуро настолько мало в этом смыслит, а точнее — ни черта не понимает, что одна мысль о том, что все друзья ходят за ручку заставляет его расслабиться и прийти в норму. До момента, когда Узуй прижимает Кёджуро к деревянной двери, кладет ладонь на металлическую табличку с выгравированными иероглифами «семья Ренгоку», наклоняется и бесстыдно целует его так чувственно и глубоко, что ноги подкашиваются. Не будь у Кёджуро сильные, тренированные колени, то упал бы прямо под своим домом без возможности подняться. — Вечером спишемся. Пока-пока, — выдыхает Узуй в губы напротив, — любимый. Еще секунда и Кёджуро загорится. Тенген успевает помахать рукой и вприпрыжку ускакать в неизвестном направлении со скоростью звука. Сделал гадость и свалил? Или радость… Кёджуро не может перестать улыбаться.