Мы едем в Бельгию

— Мы едем в Бельгию. Немое «зачем» повисло в воздухе и растворилось на её губах вместе с прозрачным облаком воздуха. — Только нам придётся взять с собой Женю, ну, сама понимаешь, немного проблематично, — он посмотрел на неё снизу вверх, улыбаясь, — в моём-то состоянии. Это было утро — пора хорошего настроения, когда первый этап приема таблеток уже оставался позади, новый ещё не наступил, а в их распоряжении было целых четыре часа. Она прилегла рядом с ним, подстраиваясь под его нежную ласку и вдыхая привычный запах: больничный, смешанный с неприятным хлористым от натертых до блеска полов и густым тягучим от гелей и мазей, которые тело Вани, ее любимого человека, впитало в себя за время пребывания здесь как войлочная губка. Он был все такой же тёплый, как когда-то, когда они вместе проводили каждый вечер и каждую ночь. Вот так, лёжа на кровати, в обнимку. И мысли были одни на двоих. Хотя это и сейчас не изменилось, изменились сами мысли. Они думали о Бельгии. Он предвкушал свой последний отпуск в компании девушки, сумевшей разжечь в нем то адское пламя, которое не смогли потушить ни расстояние, ни множественные ссоры, ни её любовь к голубому небу, ни даже тот факт, что сейчас он лежал в онкологическом центре Москвы и умирал. Врач дал им всего три дня, но и он, и его родители прекрасно знали, что в клинику Ваня возвращаться не планирует. Наверное, впереди его ждал феерический скандал. Ведь из всего того потока слов и информации, что он вылил на бедную мать, Настя узнала лишь о поездке в Бельгию. Он прокрутил в голове ещё раз эту фразу: «Мы едем в Бельгию» и сильнее прижался к ней, вдыхая запах её волос с примесями парфюма и шампуня. Тысячи эмоций отражались в ее глазах, когда она услышала от него про поездку. Он видел, сколько страха и боли она пыталась скрыть от него, выталкивая вперёд ту радость и энергию, что всегда следовали за ней по свету, за этой огненной рыжей бестией. Он видел, как она мрачнеет, а яркие рыжие волосы выгорают, оставляя неприятный коричневый оттенок. Видел, но пытался рассмотреть только всё самое положительное, всё то, что она так старательно пыталась ему показывать. Она тоже думала о Бельгии, лёжа на его груди и слушая мерные стуки сердца, которое больше пяти лет, казалось, бьется на двоих. Если бы можно было отдать ему своё сердце, хотя оно как раз-таки было здоровее всех здоровых. Вот если бы лёгкие, чтобы не видеть больше этих белых хлористых стен, не возвращаться сюда каждый день по несколько раз, и самое главное, не дежурить по ночам, хотя Ваня запретил быть здесь в это время. Как бы она хотела больше не слышать его стоны от боли и не видеть через прозрачное стекло, как он пытается встать на ноги, проклиная себя за то, что ничего не получается, как кричит и воет, словно раненый зверь, думая, что она ничего не слышит. И вот теперь они летят в Бельгию. Зачем? Невысказанный вопрос все ещё остаётся горьким послевкусием на губах. Он пытается выглядеть здоровым, пытается смеяться вместе с ней и жить вместе с ней. А она вытирает кровь с его подбородка после того, как приступы дикого кашля раз за разом разрушают их шаткие минуты спокойствия, она стойко не плачет, когда он с криком просит ее выйти за дверь, лишь бы не видела признаки его слабости, она заставляет себя оставаться на месте, когда он с грозным «Проклятье…» снова оседает на пол, потому что снова не смог. Не смог встать, не смог пойти. Она вызывает ему санитара, наблюдая, как стекают по щекам его слёзы. Его искренние слёзы жуткой беспомощности. Хорошо, что он не знает, как много она видит и как много ей известно. Он бы разозлился, наверное, если бы смог. И вот теперь они летят в Бельгию. Дикий страх сковывал ее тело при мысли, что на целых три дня они останутся втроём. Он, она и Женя. Санитар, которому можно довериться, который будет выполнять в отпуске все, что Ваня так настойчиво запрещает ей. Может быть, это нужно больше не ей, а ему? Вырваться из четырёх стен, где он провёл последние месяцы жизни. Улететь от всей этой больничной мороки, от его мамы, которая надрывно плачет каждый божий день, от друзей, которые сочувственно вздыхают и хлопают по плечу, мол, не переживай, Вань, все образуется. Улететь с ней, потому что она не показывает свой страх, она не плачет в его присутствии и не считает его больным. Может, потому что когда-то она уже пережила подобное. А может потому что она слишком сильно его любит. Так или иначе, завтра они улетают в Бельгию, где он подарит ей целых три дня счастья и попросит её о том, о чем просить, наверное, неразумно глупо. Они лежали молча, он перебирал её волосы и мечтательно улыбался, она успокаивала сбитое дыхание и до боли зажмуривала глаза. Ее губы касались его груди в белой больничной пижаме, руки гладили спину и большую шершавую ладонь. Когда-то давно она тараторила без остановки. Рассказывала ему обо всем, что видела и не видела, читала ему книги и постоянно смеялась. Он молча слушал её и обычно всегда затыкал поцелуем, поднимал на руки и крепко прижимал к себе, она обвивала его ногами, и это было их личное безумие. Все это осталось в далёком прошлом, где не было место раку и больничной палате, там были только Настя и Ваня, и больше никого. Сейчас с ним рядом ей было комфортно даже молчать. И не требовалось слов, чтобы доказать друг другу любовь. Он заболел — она осталась. Их уединение разрушил Женя, пришедший в палату ровно в двенадцать дня с тележкой, полной разными банками, шприцами и бутылочками. Настя приподняла голову, окончательно разгоняя перед глазами пелену ностальгии по прошлому: — Мне пора? Он улыбнулся, расставляя на столе бесчисленное множество медицинских препаратов: — Да, думаю, да. Ваня лежал, все так же прижимая к себе своё сокровище, хотя прижимать уже получалось очень слабо. Она отпустила его руку и осторожно спустилась с кровати, на прощание касаясь его губ лёгким нежным поцелуем. Женя подал ей сумку и снова улыбнулся: — Завтра в десять. Не стоит приезжать сюда, мы справимся сами. В подтверждение ему Ваня склонил голову вниз, прикрывая глаза от усталости, и она, ещё раз попрощавшись, вышла за дверь.