Мы едем в Бельгию

— Это невероятно. Это просто невероятно! Господи, Ваня, эта площадь, и эти цветы. Это всё настолько красиво! У меня слов нет, — Настя села на его колени, зарываясь пальцами в его волосы, прикасаясь к тёплым губам, так настойчиво отвечающим ей взаимностью. — Жаль, у Жени какие-то дела. Бедные медицинские работники, даже здесь находят себе работу. Она снова говорила без умолку, фотографируясь с ним везде, где только было можно. Бельгийцы не отказывали им в просьбе сфотографировать, и он жил, забывая про боль, сковывавшую все тело, про само тело, которое отказывалось слушаться, поэтому Жене пришлось пристёгивать его ремнями. Он забывал рядом с ней про всё, потому что с ней хотелось быть живым, вот так же заливисто смеяться, трогать воду в фонтане ногами, бегать по площади, разгоняя голубей, и прыгать от счастья. Он ел пополам с ней мороженое, улыбался на фотографиях и делал все, чтобы она не жалела ни об одной минуте, проведённой здесь, чтобы она запомнила его счастливым, ведь решение, которое он собирался ей сообщить, должно было навсегда разделить их, оставив её жить дальше. Они вернулись в свой съемный дом поздним вечером, Женя уложил Ваню в кровать, а Настя осталась сидеть на кухне, вчитываясь в бесконечные результаты анализов и диагностики московских врачей. Санитар вернулся скоро, отчего-то напряжённый и заметно нервничавший, и предложил пройти в комнату. Они лежали каждый на своей половине. Он — устремив глаза в потолок, а она — разглядывая до боли знакомое, любимое лицо. Ваня тихо рассказывал ей об эмоциях прожитых дней. Этих двух дней. Странно было осознавать, что завтрашний должен быть последним. Он помолчал, вслушиваясь в ее тихое дыхание, попросил взять его за руку. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Настя молчала, целиком и полностью погружённая в этот тихий ночной разговор. Все то, что он мог ей сказать, она знала давно, ему не нужно было повторять это каждый день, она знала… — Я хочу, чтобы ты подписала один документ. Он касается моего состояния. Её тело напряглось, как было каждый раз, когда он начинал говорить о себе вот так, без поддержания этой ширмы обыденной жизни. Когда он начинал говорить о себе именно в том лице, в котором говорят больные раком. — Ты знаешь, что это тяжело. И я бы хотел каждую секунду своей жизни прожить с тобой, зная, что ты будешь рядом, что ты всегда будешь только моей принцессой. Я хочу радовать тебя каждый день, баловать, как маленького ребёнка. Я просто хочу тебя всей своей жизнью, всей душой и всем телом хочу. Но ты должна понять, ты должна, — его голос сорвался, и он ненадолго замолчал, пытаясь в бессилии сжать ее ладонь, — ты заслуживаешь большего, чем это. А я устал. Первый раз за эти страшные полгода она дала волю чувствам в его присутствии, стирая с щёк горькие слёзы, не находя ответа на его слова и даже не представляя, как теперь их трактовать. Теперь, когда они прошли так далеко. — Завтра придёт врач. Сюда. Его называют здесь семейным врачом. Его искал Женя сегодня. Мне нужно… мне нужно, чтобы ты… подписала документ. На, Боже, я не знаю, как это сказать. Солнце, подпиши мне разрешение на эвтаназию, — из его горла вырвался хрип, и тихий шёпот сломал в ней всё, что она так старалась починить, склеить, пропустить мимо себя или обойти стороной, — отпусти меня, прошу, отпусти… Она выдернула свою руку из его, бешеным ураганом подрываясь с постели: — Ты… Ты… Как ты посмел?! Как ты можешь?! — её руки тряслись от необузданного, неподвластного ей страха, слёзы катились по дрожащим щекам, она глотала солёную жидкость, захлебываясь в словах, истерично крича. — Ты не посмеешь меня просить об этом, слышишь? Я не позволю тебе бросить меня. Ты не такой, — она кричала, совсем не замечая слез, скатывающихся по его щекам. Он знал, он догадывался. Она была права, но это был их единственный выход. Где-то на задворках сознания хлопнула дверь: она ушла. Дикая ярость застилала глаза, она била кулаками в подушку, надрывно скуля, смешивая косметику с горячими жгучими слезами. Он решил бросить её, уйти, и этот мир, который она создавала с самого первого дня, как Ваня попал в больницу, рушился, как карточный домик. «Рак легких четвёртой степени». «Поймите, все, что мы можем сделать, лишь отсрочить неизбежное». «Вы поздно обратились». В сознании так ярко всплывали эти мерзкие образы прошлого, она отгоняла их от себя, словно назойливых мух, затыкала уши, лишь бы не слышать голоса, не слышать его крики в соседней комнате. Она бы скорее умерла сама, чем позволила это ему. Но ведь… «лишь отсрочить неизбежное». Он снова кричал. Видимо, боль была невыносима. Она слышала, как он снова захлебывается кровью, слышала, как гремит лекарствами Женя. Он кричал, и она вопила вместе с ним. Умирая от мерзости в перемешку с жалостью к себе. Ведь она прекрасна знала, какое решение примет. Ее состояние — ничто, по сравнению с тем, что чувствует он. И если ему угодно, если он… если он хочет. О, какой же она была тварью, раз смогла решиться на такое. «Убийца». Новое прозвище вертелось в голове, когда она корчилась на полу от боли, жалея себя за то, что ей пришлось пережить и ещё придётся, когда била себя по щекам, пытаясь собраться с силами, когда успокаивала бешено бьющееся сердце и когда выходила из комнаты тоже. *** Мистер «семейный доктор» выглядел как совершенно обычный человек, который никак не хотел идти в сравнение с понятием «убийца». Седой мужчина лет шестидесяти, с добрыми глазами и невероятно изящными руками. И все это было быстро, словно в пьяном тумане. — Ваша подпись требуется здесь. Хорошо. И вот здесь, пожалуйста, замечательно. Анастасия, вам дать время? Шум в ушах прекратился, и на неё свалилась невесомая гора осознания всего, что произошло в эти полчаса. Время. Ей нужно время. Конечно же, оно ей нужно. Она нервно облизала губы, снова схватившись за бумаги и перечитывая их. — Я могу… остаться? Женя тихо охнул, подходя ближе и сжимая руками ее плечи: — Ты уверена?.. Она ни в чем не была уверена. Как можно быть уверенной в том, что ты хочешь смотреть на смерть своего любимого человека? Как можно быть уверенной в том, что твой выбор — правильный выбор? Как можно вообще быть уверенной в чём-то, что касалось чертового рака легких. — Уверена. Она вошла в комнату первая. У них было ещё немного времени. Как странно. Когда-то впереди была вся вечность. Он лежал на кровати, прикрыв глаза, и открыл их, когда её тело мягко опустилось рядом на постель, а рука нашла его и переплела пальцы. — Ты решила. Она прикусила губу, дважды выдыхая, чтобы не заплакать: — Ты попросил. — Я могу попросить тебя ещё кое о чем? — она бы сказала, конечно, «смотря о чем», но сейчас была готова уже на всё, ведь хуже все равно быть не могло. — Поцелуешь меня? Настя приблизилась к нему, закрывая их от внешнего мира завесой рыжих волос, утягивая в долгий поцелуй, которому суждено было стать последним в их недолгой счастливой жизни. Он бережно ласкал ее губы, выпивая её слёзы, вдыхая остатки запаха её духов. Как бы он хотел сейчас оказаться совершенно здоровым, чтобы прижать её к себе, как она любит, провести ладонями по телу, чтобы раздевать её не только взглядом и радовать не только хорошим настроением и улучшениями в анализах. Мелкая дрожь пробила его тело, и она отстранилась, укладывая голову рядом с его плечом. А потом пришёл «семейный доктор». Голова кружилась и к горлу подкатывала тошнота. Настя зажмуривала глаза до белых пятен, желая не слышать и не видеть все, что происходит в тишине этой комнаты. «Семейный доктор» размеренно диктовал Ване какую-то информацию, неважно какую, она не хотела слушать. Её слуха коснулось лишь мягкое: — Я люблю тебя, принцесс… — Я тоже. «Семейный доктор» вышел. Не было ни тиканья часов, ни шума ветра за окном, ни каплей дождя по подоконнику. Только тишина и мерное дыхание на двоих. Она лежала, сжимая в своей ладони его ладонь, отсчитывая про себя минуты, секунды, которые оставались у них двоих, на каждую повторяя про себя: «Я тоже». Тишина звенела, пробираясь под кожу, заползая в перепонки, заставляя её падать в бесконечную бездну. В голове тишина раздавалась ультразвуковым криком, она визжала, била по внутренним стенкам перепонок и вопила так, что болело горло. Внезапно его ладонь в её руке ослабла. И тишина взорвалась на миллиарды осколков, на сотни тысяч частиц и триллионы атомов. Она открыла глаза, заставляя себя вглядеться в лежащее рядом тело. Глаза Вани были закрыты. Он улыбался. Не было нужды проверять пульс или просить его открыть глаза. Не было нужды кричать, трясти его и умолять не бросать её, но она, как ополоумевшая, дикая, сошедшая с ума от горя, гладила его щеки и веки закрытых глаз, она трясла его руки и царапала ногтями плечи. Такое бесполезное действо. Когда тишина разорвалась ещё более оглушительной тишиной, Настя сошла с ума, умерла внутри, разбилась, как и вера в то самое лучшее, что так долго обещал ей Ваня. Громкие хрипы вырывались из её горла, которое сводило судорогами от боли и надрывных рыданий. По щекам катились слёзы. Глотая их, давясь, она продолжала умолять его открыть глаза. Глупая. Ты же убила его. Тело наливалось тяжестью, а голова болела от собственных бесконечных слёз, она тяжело рухнула на кровать, не отпуская безвольную, ещё тёплую ладонь, нежно лаская её кончиками пальцев и едва всхлипывая. Сил на истерику уже почти не оставалось, но слёзы, которых, казалось, было бесконечное количество, продолжали стекать по щекам, смывая те жалкие остатки эмоций, что владели ею. И больше не надо было спешить на автобус в серость огромного больничного центра, больше не надо было каждое утро натягивать на себя улыбку и врать самой себе, что всё образуется, больше не нужно было играть в спокойствие, а за пределами палаты сотрясаться в беспомощных истериках, не нужно было дежурить по ночам, рассматривая такое родное любимое лицо, позволяя себе прикоснуться лишь на миг, чтобы не спугнуть и без того беспокойный сон. Больше не надо было спешить и быть сильной, да и жить, собственно говоря, больше не надо. Когда умирает душа, в существовании нет никакой необходимости.