Не теряй ключей

Стоять перед гробом супруга было непросто, а быть при этом в центре внимания и на всеобщем обозрении – ещё сложнее. Все кому не лень, подкатывали со скорбными минами, пожимали руки, которые Легасова уже не знала, куда спрятать, причитали вариациями на тему «ах, какой хороший человек, как жаль, что он ушёл, так трагично, ведь любил-то как Вас, великий учёный, примерный семьянин...» С супругой обращались все так, будто она лишь приложение к мёртвому Валерию Легасову, будто просто лишь приёмный аппарат для всех этих слезливых, пафосных и по сути пустых фраз. Никто, похоже, даже не задумывался о том, что чувствовала она сама. «Любил?! – хотелось ей орать в лицо всем этим серьёзным тёткам и дядькам с ничего не выражающими глазами. – Да чёрта с два он любил! Если бы любил, то подумал бы, что будет с его семьёй, не вешался бы!!!» Но Легасова только глотала оскорблённые слёзы и бранные слова, которые царапали ей горло, словно напиток с битым стеклом. Наверное, это были осколки её собственной разбитой гордости и мечтаний, что, когда вся эта история с Чернобылем закончится, у них снова будет всё как у людей, скучная советская семья: уважаемый профессор и его примерная, идеальная жена. А вместо этого странные люди, молчаливо прогуливающиеся мимо их коттеджа, и труп мужа, болтающийся в петле в большой комнате, изуродованный так, что было противно до тошноты снимать его оттуда, мыть и укладывать в гроб. Когда основная толпа «сочувствующих» постепенно стала рассасываться, на плечо Маргариты легла чья-то уверенная и очень тёплая рука. Пальцы чуть сжали мышцы через ткань, а потом легко пощекотали шею. Легасова обернулась и неожиданно увидела перед собой Хомюк – в тёмно-синей рубашке и неизменном твидовом пиджаке. – У-у-ульяна? – Маргарита опешила. Она не знала, как теперь вести себя с этой женщиной, когда между ними были и ночи страсти, помогающие забыться от всех происходящих ужасов, и Чернобыль, и труп супруга. Хомюк просто кивнула и твёрдо повела Маргариту за собой, ничего не спрашивая и ни на кого не глядя. Они спустились из главного зала Курчатовского дома культуры, свернули в какой-то безлюдный коридор и оказались в женском туалете. Ульяна пару секунд разглядывала Маргариту, в чёрном платье и с чёрной лентой во всё так же идеально уложенных волосах, а потом привлекла к себе и крепко обняла. – Тебе больно, я знаю. Не бойся, я с тобой, я здесь, – проговорила Ульяна, поглаживая её по спине. Легасова вздрогнула, расслабляясь, а потом вдруг злые слёзы неистовым потоком хлынули наружу, опаляя плечо Хомюк. – Мне чертовски больно! Как же я его ненавижу!!! Герой чёртов! – надрывно всхлипывала Маргарита, цепляясь за Ульяну. – Сам отмучался, а о семье своей он подумал?! Кто я теперь, как я теперь?.. муж самоубийца, сын уголовник, все бросили меня в этом дерьме!!! Ульяна просто слушала эту бессвязную гневную тираду, укачивая Легасову на своём плече в надёжных объятиях. Когда Маргарите стало немного легче, и причитания сошли на нет, Хомюк нежно сжала плечи страдалицы и произнесла: – Ты абсолютно права. Я знаю, я понимаю, как тебе больно, как тебе страшно, как тебе одиноко. Я знаю, Рита. Давай, плачь, ругайся, бей посуду, выплесни свою боль. Маргарита приподняла голову, пристально глядя Ульяне в глаза. – Почему ты здесь? – Что? Я приехала на похороны, – немного удивлённо ответила Ульяна. – Нет, здесь, сейчас, почему ты здесь?.. – Где мне ещё быть? Я рядом, – Ульяна взяла Маргариту за руки и переплела пальцы, как бы говоря этим, что она помнит всё, что было между ними тогда. Легасова вздрогнула, отняла руки и отступила от Хомюк, утирая слёзы из-под очков. – Ты теперь будешь меня осуждать, что я думаю только о себе, а должна была помочь ему, уберечь его от виселицы... Как там говорится?.. своей мудростью и любовью? – Прекрати! – сердито воскликнула Ульяна, снова подходя к Маргарите и обвивая её руками. – Я никогда так не скажу! Это был его выбор, и ты не можешь выпрыгнуть из кожи вон, чтобы спасти всех. Ты не можешь быть и не обязана быть идеальной, я уже говорила это тебе. Ты сделала всё, что могла и даже больше. Но ты не ответственна за решения, которые взрослый мужчина принимал своей головой. – Ты странная, – пробормотала Легасова с тяжёлым вздохом. – Почему ты так говоришь? – Потому что я так думаю. – Ты не можешь так думать. Получается, ты меня защищаешь. – А кто ещё защитит тебя? – голос Хомюк упал до шёпота и потеплел, будто она обращалась к ребёнку. Пальцы невесомо погладили щёку Маргариты, ещё влажную от слёз. – Ты сама себя прекрасно судишь. Тебе нужен кто-то, когда тебе так плохо. Маргарита стояла, опустив глаза, с поникшими плечами и судорожно дышала, подавляя новый приступ рыданий, потом подняла голову и почти умоляюще попросила: – Я не могу находиться в доме одна. Мне страшно, Ульяна, ты права, мне очень страшно. Пожалуйста... Поехали со мной. Выпьем и побудем вместе... Как тогда. – Мы можем побыть вместе, как тогда, минуя алкоголь. Маргарита замерла, даже почти не дыша, потом подняла дрожащую руку и запустила в чёрные волосы, чуть тронутые сединой, наслаждаясь их мягкостью. Это прикосновение странным образом приносило успокоение, весь образ Хомюк, её проникновенный добрый взгляд, её запах – всё было словно создано для того утешения, которого Легасова так отчаянно искала. – Пожалуйста, поехали. Что угодно, только будь со мной, – прохрипела Маргарита. Хомюк кивнула, притягивая её снова в крепкие, бескомпромиссные объятия. *** Маргарита была безумно благодарна Ульяне, что рядом с ней можно было быть самой собой, в том состоянии, в котором она находилась сейчас, не скрываясь за вечной маской идеальности. Сейчас, когда не было сил одеваться, пудриться, накрывать на стол, только рядом с Ульяной она могла сидеть в халате на голое тело и даже без белья, с неряшливым тюрбаном из полотенца на голове и лопать пельмени вилкой прямо из одной кастрюли. Ульяна сидела за столом вообще в одном банном полотенце, едва прикрывающем пах, с влажными растрёпанными волосами и раскрасневшимися щеками. Они провели пару часов в кровати, доводя друг друга до апогея забвения, потом вместе принимали ванну, и Маргарита чувствовала себя приятно уставшей и опустошённой. После всего этого ей и вправду стало легче, теперь только есть хотелось, а потом лечь снова под одеяло, обнимая Ульяну руками и ногами, словно пристанище от всех ужасов её непростой жизни. Хомюк, с аппетитом поглощающая вместе с ней нехитрое холостяцкое (или вдовье?) блюдо, подняла голову, наблюдая, как Легасова возёкает пельменем прямо в крынке со сметаной, а потом резко подалась вперёд и накрыла её губы своими, жадно и сладко целуя. – Ты чего? – изумилась Маргарита, едва не выронив вилку с пельменем. Ульяна накрыла её руку своей, сжимая пальцы, и полуулыбнулась уголками губ. – Ты такая невероятная, – восхищённо выдохнула она, глядя на Легасову сияющими глазами. – С чего бы это? – фыркнула Маргарита. – Посмотри на меня, до чего я докатилась... Сижу расхристанная, растрёпанная, ем и почти что хрюкаю, как кабан... – Ты прекрасна всегда, – с лёгким раздражением ответила Ульяна, будто объясняла что-то само собой разумеющееся. – С причёской ты или нет, в элегантном платье, в халате или без всего, сидишь как леди или по-турецки, в ресторане или на кухне, пахнешь пельменями или «Красной Москвой»... Всегда, понимаешь? – Нет, это не так. Я старая, запустившая себя вдова-неудачница. – Нет, ты прекрасна, и тебе придётся с этим смириться. Иначе просто не бывает. Маргарита с горькой усмешкой покачала головой и вернулась к еде. Ульяна встала и, мягко проведя ладонью по спине хозяйки, нежно промурлыкала: – Доедай, я заварю нам чаю. – Там в шкафу ещё есть молочное печенье, – невнятно ответила Маргарита с набитым ртом. Ульяна хихикнула и поцеловала её в шею, заставив поперхнуться. – Прекрасна. Всегда. И не спорь. – Боже упаси, – беззлобно рыкнула Легасова, позволяя этой странной женщине завладеть её кухней, спальней и её душой. Всё происходившее казалось Маргарите каким-то по-идиотски хорошим сном, но это было лучше, чем возвращаться в реальность, где нужно держать лицо, быть идеальной и улыбаться или понимающе кивать пустым и глупым людям, не имеющими ни малейшего представления, кто она такая на самом деле и что у неё на сердце. Ульяна понимала. Ульяна была рядом, снова, два года спустя, когда опоры привычной жизни рухнули, оставив после себя руины из злости, зависти и ненависти к тем, кто никогда не переживал ничего подобного. Потом они вместе мыли посуду. Маргарита чувствовала себя странно и неловко, потому что никто никогда с ней не был по-настоящему рядом, плечом к плечу. Не мыл ей голову в ванной, утирая всё ещё порой подступающие к горлу слёзы и целуя в мокрые плечи. Не ел с ней пельмени, сидя в одном полотенце. Не помогал вытирать и составлять тарелки. Это было необычное ощущение, впервые она чувствовала себя нужной не потому, что делает нечто правильное и что-то там из себя представляет, а просто потому... Легасова не хотела думать, почему. У неё, похоже, просто не осталось сил анализировать, предполагать, строить теории. Сейчас ей было лучше посреди всего этого раздрая. Разве так важна причина, почему? – Когда ты уезжаешь? – спросила она Хомюк, глядя, как она стряхивает капли с кружки и аккуратно ставит её на сушилку. Ульяна подняла на Маргариту печальный, чуть извиняющийся взгляд. – Завтра рано утром, с Белорусского вокзала. В пять пятьдесят поезд. Маргарита рассеянно провела пальцами по шее гостьи, наслаждаясь мягкостью и трепетностью кожи под пальцами. – Мне ещё надо в гостиницу за вещами, – добавила Ульяна со вздохом, подставляясь под лёгкие поглаживания. – Останься на ночь. Я оплачу тебе такси до гостиницы и до вокзала. – Не надо, у меня есть деньги на такси. – Нет, надо. – Рита... – Я хочу тебя хоть как-то отблагодарить за то, что ты со мной посреди всего этого безобразия. Ты абсолютно не обязана была... – Тшш... – Ульяна шагнула вперёд, прижимая к упрямым губам палец. – Лучшая благодарность для меня – это если тебе будет лучше, любимая. Легасова ошарашенно распахнула глаза. – Что ты сейчас сказала?.. – неверяще выдохнула она. Ульяна улыбнулась, подходя к Маргарите вплотную и прижимая её к себе. – Любимая. Я люблю тебя. Да, да, вот так всё просто. Я люблю тебя, и ты заслуживаешь любви, моя хорошая, моя милая, моя бедняжечка Рита. Легасова выглядела смущённой и расстроенной. – Я... Прости, я... Не уверена, что могу ответить тебе тем же. Ты много делаешь для меня, но... – Тихо, солнце, не смей извиняться. Я здесь, потому что хочу быть здесь. Потому что знаю, что нужна тебе. Ты не обязана мне ничем. Маргарита просто склонилась, снова завладевая губами Хомюк, и скоро благодарные поцелуи превратились во влажные, чувственные и отчаянно нежные. Руки Ульяны скользнули Маргарите под халат, заставляя женщину сдавленно застонать, отрываясь от горячих губ. – Уля-Уля, что ты со мной делаешь, – обречённо посетовала Легасова, пока Хомюк зацеловывала её шею и спускалась к обнажённой груди. – Стараюсь сделать тебя хоть немного счастливее, – отозвалась Ульяна и продолжила свои напористые ласки. Маргарита решительно не желала оставаться в долгу и потому поспешила покинуть кухню, потому что всё это гораздо удобнее делать в постели. Время летело незаметно за поцелуями, объятиями, разговорами вперемешку с безоглядной спасительной страстью. В конце концов Ульяне всё же пришлось встать и одеться. Маргарита со вздохом облачилась в халат, чтобы проводить гостью. У дверей их встретил пушистый пёс, который с того ужасного дня, когда Валерия сняли с удавки, неподвижно лежал у входа как большая подушка, словно ждал, что хозяин вот-вот вернётся. Однако при виде Ульяны он пошевелился, обнюхал её, когда та потрепала его за ушком, и даже махнул хвостом, делая намёк на обычное дружелюбное виляние. – Ты ему нравишься, – усмехнулась Легасова, глядя, как Хомюк зашнуровывает разношенные осенние ботинки и накидывает пальто. – Это хорошо, – вздохнула Хомюк, доставая с полки берет и шарф. – Я... Женщины застыли друг напротив друга, не зная, что сказать или сделать на прощание. Взгляд Легасовой внезапно упал чуть выше плеча гостьи, где на гвоздиках около входной двери висели три связки ключей: самой Маргариты, сына и мужа. Поддавшись внезапному порыву, она сняла одну и вложила в руку Ульяны. – Я всегда буду рада видеть тебя здесь. Приезжай, когда можешь, когда хочешь, без предупреждения, – протараторила Маргарита, сжимая ладонь Ульяны с лежащими в них ключами. – И спасибо тебе за всё. Маргарита была готова увидеть какую угодно реакцию, но только не эту растерянность и непонятную уязвимость, проступившую на лице Ульяны. Казалось, она вот-вот расплачется. Хомюк часто-часто заморгала, отведя взгляд, не в силах справиться с эмоциями, и Легасова вдруг поймала себя на том, что умилённо улыбается. – Уля, ну. Ну, перестань. Иди сюда, – и она заключила Ульяну в прощальные объятия. Всё ещё голая, в одном халате и тапочках, Маргарита обнимала Ульяну, чувствуя, как немного колется к коже шарф и пальто, и это было одним из лучших ощущений на свете. – Не потеряй их, – шепнула она, задевая губами тёмные пряди. – Я буду тебя ждать. Ульяна чмокнула Маргариту в щёку и, отстранившись, сложила связку ключей в самый глубокий карман в своей сумке. – Не потеряю. Клянусь, – ответила она твёрдо. – До встречи? – До встречи, – подтвердила Маргарита. Она долго следила из окна кухни, как жёлтая машина увозит Ульяну Хомюк вдаль по улице Пехотной. Легасова точно знала, что Хомюк ещё вернётся сюда, и пока она будет возвращаться – будет жива надежда. А ведь с надеждой гораздо легче пережить даже самые трудные времена.