Чёрно-белое гадкое месиво вместо отражения

Пол холодный и твёрдый, чем дольше лежишь, тем сильнее давит в лопатки. Рохан слабо прогибается в спине, время измеряет в возрастающей физической боли. Моргает — редко, быстро. Сосредоточено смотрит в глаза напротив. Джоске лежит рядом — расстояние не больше тридцати сантиметров; у него взгляд спокойный, но будто временно. И всё серое, серое, серое. Всё такое же серое, такое омерзительно-серое, раздражающе-серое. И глаза напротив, когда-то голубые — Рохан цвета не помнит, только название, приблизительный оттенок (кажется, холодный и свежий). Но сейчас сквозь эту серость видится золотом отливающий синий, сильно-сильно отблёскивающий мёдом, почти что патокой. Жидкость, пахнущая железом, тёплая, тёмная, близкая к чёрной разливается у головы Рохана. И как этого Джоске угораздило родиться с такими глазами, но отчего-то голубыми? Чушь. *** Рохан Кишибе, двадцать один год отроду, Морио-Токио-Морио, великий мангака, проснулся утром первого числа июня и понял, что не различает ни единого цвета. Светло-серый потолок, белый свет сквозь серую штору, собственные руки как с кадра старого фильма. Какого чёрта? За окном всё такое же ровно-серое, но чем-то похоже на зарю. Рохан закрывает глаза, ждёт пару секунд, открывает. Не изменилось ни-че-го. Снова закрывает глаза, трусит головой, открывает — серый. Трёт веки, щипает себя за руку, кусает — всё се-ро-е. Сбрасывает одеяло, слезает с кровати, на подрагивающих ногах ковыляет к зеркалу, в нём — чёрно-белое гадкое месиво вместо отражения, сзади комната сухая и безвкусная. В груди непроизвольно пробивается острый, колючий испуг, к горлу подкатывает вязкий, клейкий приступ тревоги. Господи боже, это ведь не может быть взаправду. Ему же снится, верно? Конечно, снится. Просто он ещё не до конца проснулся или не проснулся вообще — бывает же такое, что снится, как просыпаешься. Бывает, конечно, безусловно, бывает. Просто снится, ясно? Ещё немного времени, и он проснётся, непременно проснётся, это ведь всё не по-настоящему. Верно ведь? Да...? Рохан хрипло вздыхает. Сон на удивление правдоподобный, всё: и начинавшаяся истерика, и страх, и паника — всё казалось таким настоящим и близким, но мало ли, что может показаться. Утром проснётся и не вспомнит. На ногах стоять трудно, так что он оседает на пол, зарывается всё сильнее дрожащими руками в спутанные после сна волосы, прикрывает глаза. Какой же чертовски бредовый сон. *** Рохан трёт устало веки — три часа с момента пробуждения, глаза уже болят от полного отсутствия цвета — всё как будто застлало дымом, хочется проморгаться, только это не помогает. Смысла как такового просыпаться не было. Это действие вражеского стенда, сомнений возникать вообще не может. Только вот чьего...? Куджо покинул Морио с полгода назад, смышлёных в окружении больше не осталось. Разбираться, видимо, придётся самому. Он справится, не особо-то и велика беда, чтоб напугать самого Кишибе Рохана, но понадобится достаточное количество времени. Тяжёлый вздох. Как ему это время вообще жить? Только бы не свихнуться. Проснулся в самую рань — на улице едва светало (наверняка почувствовал влияние способности врага), на улицу выполз тоже непривычно рано. Рохан несколько часов сидел на полу, не отрывая взгляда от ковра — серого, будь он проклят. Тело затекло, но это самая меньшая из зол, поэтому не удосуживается и доли внимания. В замкнутом помещении даже прозрачная атмосфера становится похожей на застывший бетон, нужен свежий воздух. За пределами дома мир кажется ещё более поломанным. Рохан закрывает дверь, разворачивается к улице. Воздух привычно тёплый и свежий, пахнет утром и жизнью — если глаза закрыть, то всё вполне себе обыденно. Если глаза открыть, хочется повеситься. Что вообще за способность стенда такая бредовая: отключать цвета? Были мысли, что произошло это не только с ним, что масштаб мог быть куда более большим, но люди вокруг какие-то слишком... обычные. Все занятые какими-то своими делами, но ничуть не отличаясь от того, какими выглядят каждый день. Явно был бы переполох, если бы это было не так и потеря цветов произошла бы больше, чем у одного только Рохана Кишибе — да почему, в конце концов, именно у него? С каждой новой мыслью всё больше вопросов и всё меньше вариантов, как эту проблему вообще решать. Рохан один на один со всем чёртовым городом. Морио небольшой, но сейчас, когда надо было выделить всего одного человека, он казался необъятным. Огромным муравейником, муравьёв в котором сосчитать физически невозможно. Рохан набирает полные лёгкие воздуха — секунда, ещё одна — выдыхает. Совсем светлое небо одного цвета с кожей костлявой вытянутой для проверки перед собой руки, на нём белое слепящее пятно — на солнце это не похоже от слова совсем. Ниже корявая линия горизонта деревьями и домами оттенка темнее, ещё ниже — опять деревья, дома, кусты, цвет всё менее светлый. Рохан не видит в этом ничего красивого, ничего художественно-ценного. Он мангака и умеет превращать цвета в чёрный и белый, но никак не наоборот. Ему нужен цвет, ему нужно разнообразие оттенков всей палитры, а не одного лишь серого. Он же мангака, он художник, творец, ему нужно пропускать через себя весь мир, все его ощущения и эмоции, он же обречён на рубцевание собственной кожи, изливание кровью чувств. А какое чувство он найдёт в сером, кроме апатии и безысходности? Рохан бродит по городу уже четвёртый час. С полчаса назад он неожиданно для себя понял, что на почве тревоги не удосужился взять с собой альбом и расчесаться, зато серьги были на месте — он вчера ночью (точнее, уже сегодня) в них уснул. Он думает, что, может, хоть какое-то количество людей сделало бы пейзаж хоть сколько-то веселее, но, когда время подходит к концу школьных занятий, и улицы заполняются разношёрстной толпой учеников, понимает, что это делает только хуже. Рохан думает, что только бы не встретить сейчас кого-то знакомого и тут же, через пару минут, что судьба его о милосердии, в принципе, не в курсе, потому что среди массовки неожиданно незаметно и близко материализуется этот Коичи — с полчеловека ростом, на вид так ребёнок, но личностью, биографией, историей своей, вполне себе взрослее — Рохан её вдоль и поперёк перечитал, уже чуть ли не на память знает, законными методами, а всё же выжал всю до капли, до истощения на вдохновение. Теперь он ему вряд ли нужен. И девчонка с ним эта, имени Рохан её не помнит, ибо запоминать незачем — она ему не нужна и не интересна, лишнее звено в памяти. Её он, конечно, тоже читал, но ничего занимательного не нашёл, даже любовь её безмерная к Коичи такая пустая и пресная, безосновательная. Но вот чего у неё не отнять, так это природной красоты — тело пропорциональное, фигуристое; длинные волосы вьются укрощённым морским штормом, прирученным хаосом; лицо миловидное, но через черты точёные просвещается твёрдый характер, смешанный с обыденной женственностью. Смешно, конечно, что без цвета цена этому всему вдвое меньше, даже странно как-то. — Рохан-сенсей! Добрый день! — Коичи по обыкновению невинно улыбается, его подружка приподнимает уголки губ в уважительном приветствии. — Привет, — сухо отвечает Рохан, смотрит холодно, заранее планируя окончить разговор уже через пару фраз. “Как жизнь, Рохан-сенсей? Нормально, до встречи. До свидания”. По надобности “Я занят, в другой раз поговорим”. Коичи смотрит ему в лицо, вмиг мрачнеет, беспокойно хмурится. Видимо, Кишибе выглядит вполне красноречиво. — Выглядите... неважно. Всё хорошо? Рохан рассматривает его серую и ещё более потерявшую всякий шанс его повторно заинтересовать физиономию — ну же, ты же так питал жизнью моё творчество, сделай это ещё раз, дай свету сложиться краской в моих глазах —, чувствуя себя всё ещё так отвратно, что не может сложить слова ни во что-то язвительное, ни во что-то пассивно-агрессивное. Он думает о происходящем и снова нагребает истерикой, паникой, но Рохан держит лицо, и тут же третий раз за день приходит чувство выпадения из реальности — это не с ним, это не правда, глаза не его, мир не его, тело не его, он сейчас вернётся и всё станет нормально, ему просто показалось, всё станет нормально, ему кажется. Выглядит неважно? Да это сам Коичи выглядит неважно, весь из сотни оттенков и подоттенков серого, даже чёрного или белого в нём нет. — Ничего, всё нормально, обыденно, к-а-к-о-б-ы-ч-н-о, — безэмоционально отвечает, и, видимо, его ответ Хиросе не устраивает. — Вы в порядке, Рохан-сен— — В абсолютном. Есть ещё вопросы? — ему ещё более по барабану, чем обычно, не слишком ли он груб. Сегодня утром его мир превратился в противнейшее месиво, так что он может себе позволить. И нет, он не будет искать помощи от Коичи или — упаси Боже — этого его друга Джоске. От малолеток проблем больше, чем пользы. Он лучше сам будет искать решение, чем сидеть на успокоительном из-за “помощи” подростков-владельцев стендов. Он ещё не настолько отчаялся. По крайней мере, пока что. — У вас точно ничего не случилось? — таким тоном задают последний вопрос — Рохан понимает это на каком-то подсознательном уровне. Он настолько плохо выглядит, что есть смысл переспрашивать трижды? Сейчас нужно просто сказать, что всё хорошо, и они разойдутся, как в море корабли: Коичи— гулять с подружкой и делать домашнее, Рохан — разгребать свалившееся на него дерьмо в честь начала лета. — В другой раз поговорим, прости. — В извинении ни доли раскаяния, а только налёт странного обвинения, будто мальчишка виноват в своей доброжелательности. — Пока, — Слабо машет рукой, обходит начавшего уж было что-то говорить Хиросе и эту-как-там-её. Растворяется дымом по улице, тяжело чувствуя на себе взгляды обоих. Рохан сворачивает за угол кирпичного здания, смотрит на своё отражение в витрине ближайшего магазина. Волосы ломано спутаны, не отливают ни зелёным, ни бирюзовым, как было прежде; глаза совсем каплю светлее; кожа к белому ближе привычного, значительно темнеет под веками; светло-серая рубашка застёгнута одной пуговицей мимо; скулы острые, на вид — мрамор памятника. Па-мят-ни-ка, как будто с потерей цветов он и свою жизнь теряет. Растерянность мало-по-малу сменяется ядовитой тоской. Сдавленно вздыхает.