Чёрно-белое гадкое месиво вместо отражения

У Рохана на запястье тонкая-тонкая хрупкая грязно-розовая ниточка с цветными мелкими бусинками на ней. Рохан Кишибе — всемирно известный великий мангака с самооценкой выше, чем у всего остального вместе взятого Морио — всё ещё носит браслет дружбы от погибшей шестнадцать лет назад девчонки. Кому скажи — не поверят. Он обессилено лежит руками и головой на столе, подобрав на кресло босые от стоящей поодаль обуви ноги, смотрит на посеревшую на руке нить. Прикрывает всё ещё слипающиеся после сна глаза, представляет себе нежно-розовый и саму Рейми. Сугимото на вид наивная, но умная и по-доброму хитрая, как кошка из сахарной ваты, у неё и взгляд, и прикосновения лёгкие, нежные. Она вся такая невесомая, нематериальная не только призрачным телом, но и сердцем своим девичьим. Такая мягкая и полупрозрачная — вдохновляющая. Чем чаще вспоминаешь что-то, тем меньше эмоций у тебя это вызывает, но Рохану, можно подумать, сейчас есть до этого дело. В голове раз за разом кадры воспоминаний, шелест тонкой юбки Рейми, её безобидные подшучивания тонким девичьим голосом, блестящие слёзы, калейдоскопчатые глаза с солнцем глубоко в них, улыбка тёплая, апрельская, близкая; сердце колет непонятной едва-ощутимой болью и такой же радостью. Он тянет своё запястье по измазанному тушью листу ближе к лицу, вдыхает давно потерявшийся запах, пытается представить яснее и чётче, но Сугимото всё дальше, будто её и не было и Рохан её всего-навсего выдумал. Он с каждым воспоминанием всё больше в этом уверен. Он этим утром в очередной раз удостоверяется, что спать на столе неудобно адски и, в принципе, бесполезно. В нём прошлым вечером теплилась — как позже он осознал — наивная надежда, что он проснётся сегодня утром и увидит мир привычно-красочным, но, по пробуждению наткнувшись взглядом на бесцветную руку, окрашенную почти чёрной тенью и почти белым светом, понимает, что не всё так просто. Рохан сардонически усмехается сложившимся обстоятельствам, мало-по-малу смиряясь с собственной участью. Стол под щекой укрыт тонким слоем бумажных листов, те, в свою очередь, залиты чёрными каплями, исчёрканы ломанными неровными-нервными линиями, местами даже до рваных полос. Рохан думает, что у него, должно быть, всё лицо после сна в туши, раз уж он уснул на свежих каплях, и её придётся оттирать — не впервой, конечно, но занятие не из приятных. От стола расползаются смятые листы мёртвой бумаги с погнутыми штрихами уродливых образов. Рохан вчера вечером честно пытался работать... но не получалось, в голове не складывалась единая картина того, что должно было проявиться на бумаге, рука как впервые держала перо, по обыкновению приятный процесс рисования становился тугим и тягучим. Раздражение брало верх, сосредоточение всё больше уходило на второй план, приходило осознание, что вряд ли он что-то нарисует, пока не решит проблему убитого восприятия мира. На календаре четверг, второе июня, за окном пасмурно, Рохану хуже, чем вчера. Рохан злится на себя за бесцельно убитый день, за переведённую бумагу. Выбьется из графика — и пиши пропало, ему это не-нуж-но. Денёк пострадал и хватит, сегодня он продвигается либо в рисовании манги, либо в поиске владельца такого мерзопакостного стенда или хотя бы избавления от последствий его влияния. И никак иначе. Он бредёт из кабинета в ванную, почти не открывая глаз, по памяти, слабо ведёт рукой по стене — обои шероховатые, но все неровности на ощупь гладкие, скользкие. Пол под босыми ногами деревянный, прохладный, дверной косяк рубчатый, угол едва закруглённый, со старой царапиной в сантиметр на уровне плеча. Чертовски сильно нужна чашка кофе — понимает, когда останавливается в дверном проёме между ванной и коридором, не в силах собраться с рассыпчатыми мыслями и сообразить, что делать дальше. Лучше не спать, чем спать в сидячем положении за столом: всё тело ломит, спина болит, ни капли ощущения выспавшимся, голова н-е-в-а-р-и-т совершенно. Рохан перешагивает порог, ступает на холодный кафель, включает в умывальнике воду, опирается руками о его края, сгорбившись и опустив голову. Переводит взгляд от стекающей воды на своё омертвевшее отражение в зеркале, заглядывает в тёмные глаза напротив — сложно их воспринимать как свои собственные, впрочем, как и всё остальное тело. Окатывает лицо холодной водой, снова поднимает взгляд, замирает, невидяще глядя на себя в зеркале, думает, старается сообразить более конкретно, что делать сегодня, но мысли распадаются на части, он сам будто бы разваливается на детали и осколки. Трясёт головой, сбрасывая накатывающий вновь пессимизм. Снова задумчиво смотрит на своё отражение, щурится. Опускает голову в раковину, обливает ледяной водой. Холод на цвет кажется... мятным? Рохан усмехается, ерошит рукой волосы — вода болезненно колет кожу кисти —, мочит ещё сильнее. Выключает кран и приподнимает голову, вода струится с волос ручьём, капает с лица. Рохан протягивает руку влево и назад, тянет полотенце, вытирается. Рохан думает, что даже будучи чёрно-белым — серым — он выглядит вполне себе хорошо, на фоне остальной буквально серой массы, которую он вчера наблюдал весь день, — тем более. И даже глубокие чёрные пятна на левой стороне лица картину хуже не делают — наоборот, создают впечатление декора, артхауса. Но это не то что бы повод их не смывать. Тушь с трудом, но всё же оттирается от щеки, запястья, виска, нижнего века едким спиртом, остаётся только пятно на скуле и тонком ребре ладони. Рохан смотрит в зеркало уже более привычно, приводит себя в порядок. Второй день подряд выходить на улицу в неподобающем виде не годится; он расчёсывает волосы, надевает угловатый ободок — кажется, тот, который зелёный — серый малость темнее, чем жёлтый, но светлее сиреневого.

***

Когда Рохана обдаёт внезапно начавшимся ливнем, он понимает, что, во-первых, наличие кофе в собственном доме нужно контролировать регулярно, чтоб не приходилось таскаться в кафе в независимости от того, хочется выходить на улицу или нет; и, во-вторых, что, будучи уже взрослым сознательным человеком, даже в очень стрессовых ситуациях надо мыслить хоть сколько-то дальновидно и брать с собой зонт, если на улице такие тёмные дождевые тучи. Мир во время дождя, окрасившись в серый, не так плох, как погода ясная — нецветным это время мало отличается от цветного. Это делает ситуацию проще и настроение не таким подавленным. На улице мокро и прохладно, всё тёмно-серое, но всё ещё не чёрное. Думается, что отсутствие чёрного в пейзаже — это даже хорошо. Капли крупные холодные — жидкость в незримой плёнке, сначала забираются под рубашку, и Рохан недовольно ведёт плечами, ускоряет шаг, но вскоре одежда набирает воду, становится мокрой насквозь, прилипает к телу, и чувствуется это уже не так противно. Рохан снова идёт медленнее, чтобы осмотреться. Приходит странная идея — попробовать заменить украденные цвета памятью, хоть немного. Он смотрит на серое небо, пытается представить его синеватый оттенок… тщетно. Картинка остаётся воображением, но и самую малость не приближается к грани реальности. Глупая идея, конечно, но чем чёрт не шутит — попробовать облегчить своё состояние всё же стоило. Рохан разражённо фыркает, смотрит на дома всех оттенков тёмно-серого впереди и по бокам, чуть не вступает в лужу. Колокольчик входной двери звенит ненавязчиво и приветливо, впуская посетителя. Рохан осматривается — помещение совершенно привычное, но в то же время видится будто впервые. Места в кафе немного, людей, в принципе, тоже, да и те, видимо, просто от дождя прячутся. Заняты три стола от входа: мужчина в мешковатом пиджаке, но зато крайне чопорного вида лицом (у них в Морио разве такие вообще бывают?) — за одним, за вторым молодые парень и девушка схожего неприглядного типажа, увлечённо воркующие и до тошноты приторно-влюблённо глядящие друг на друга, он — в спортивном костюме, она — разукрашенная, как венерина служительница, за третим… твою ж мать. Можно подумать, Рохан чего нехорошего натворил, что судьба ему теперь этими встречами так отплачивает. За третим столом в самом углу заведения расположился Хигашиката, будь он трижды проклят, с этим его другом… Окуясу, кажется? Нет, Рохан их не избегает, с чего бы это вообще. Просто сводит эти встречи до самого минимума, потому что он, может быть, и благодарен за — с его помощью — спасение города от угрозы, которая ему совершенно не угрожала, но от этого Джоске не стал его раздражать ни на йоту меньше. Смотрит он всё так же хмуро с неприязнью и какой-то затаившейся обидой, и Рохан подозревает, что и он сам смотрит на него не многим дружелюбнее. И обоих всё устраивает. Взаимность, стабильность, обоюдное согласие — прекрасные отношения. Если уж на то пошло, то у этих двоих сейчас самый разгар учебного дня, так чего это они так далеко от школы прохлаждаются? Нет, он не спросит напрямую, потому что желание испортить кому-нибудь настроение беспричинными обвинительными вопросами — природный мудачизм, как говорил про Рохана сам Джоске — не так сильно, как отвращение к этим школьникам. Поэтому он просто займёт место в противоположной стороне кафе — благо, место ещё позволяет — и никто никого не зацепит, разойдутся тихо-мирно, дай бог, чтоб без происшествий и побоев, с которыми остались после прошлой случайной удачной встречи три месяца назад. Рохан рукой отводит с лица прилипшие мокрые волосы, намокшие за утро уже второй раз, мерным шагом проходит к свободному небольшому круглому столику у окна. Диваны у боковых столов расположены так, что образуются ячейки, огороженные друг от друга. В каждой ячейке по голому от скатерти тёмному столу с маленькой вазочкой живых цветов, на вид теперь бумажных, салфетницей. Рохан едва успевает сесть, когда в противоположной части кафе раздаётся движение. Он спокойно кидает взгляд, отмечает, что это Джоске встал из-за стола, думает, что эти двое решили уйти и слава богу. Но Джоске проходит мимо выхода, направляется явно к Рохану и это очень, очень настораживает. Кишибе хмурится, смотрит на подходящего. К его столу успевает подлететь полноватая, но всё же аккуратного телосложения молодая официантка, уж было открывшая пухлый рот сказать что-то и посмотревшая на совершенно полностью мокрого Рохана с изумлением, но не успевает произнести и звука, когда он ровно и холодно делает заказ одним только «Латте» и смотрит достаточно красноречиво, чтоб официантка хлопнула своими тёмными глазками, сомкнула губы и, спешно кивнув, удалилась, попутно успев углядеть подошедшего Джоске. — Чего тебе, Хигашиката? — начинает диалог первым Рохан без злобы, а с простым хладнокровием и безразличием. Джоске опирается локтем о диван напротив. — Э-э, доброе утро, Рохан-сенсей. Ахха, смотрю, погода и тебя стороной не обошла… Рохан выжидающе посмотрел на него, тяжёлым взглядом вынуждая не тянуть и говорить ещё быстрее. — Тут вот какое дело, слушай: Коичи рассказывал, что ты вчера выглядел уж больно… — он запнулся. — странно. Так вот я хотел спросить: это случаем ни с каким, ну там, стендом вражеским не связано? Просто не знаю вот, есть подозрения. Джоске уж больно раздражающий и местами недалёкий, но вот его умение понять, когда именно нужно быть прямолинейным, можно даже похвалить. — Не связано, расслабься, — Рохан откинулся на спинку дивана. — Точно? — чёрные угловатые брови вскинулись в верх в нескрываемом недоверии. Иссиня-чёрное гнездо на голове Джоске стало просто чёрным, школьная форма тёмная-тёмная с полосками бликов, майка под ней почти одного цвета с кожей, глаза светло-серые… — Точно, — равнодушно заверяет Рохан, поднимает «что-то-ещё-?» взгляд, смотрит Хигашикате в глаза. Боковым зрением мерещится, что грань джоскиного сердца отблёскивает золотым. Это… крыша едет или что? — У тебя взгляд лжеца, Рохан-сенсей, — тянет Джоске в привычной раздражающей манере. Рохан приподнимает бровь. — Скажешь, что я большого о себе мнения, раз так судить берусь, но по тебе же видно, — усмехнулся Джоске. «Большого ты о себе мнения», которое не успел сказать Рохан, так и застывает на языке. Куджо в таких ситуациях говорил: «Тут сразу понятно, чьи у Джоске гены» или что-то вроде того. — Да и если бы не связано было, ты бы уже обмолвился, что на самом деле случилось — ты же вроде и не особо разговорчивый, но и на скрытного не похож, а если бы даже и, типа, личное что, то про это сказал бы… Болтливый Хигашиката одним своим присутствием раздражает, а болтливостью — тем более. Бесит так, что челюсть сводит. Ему самому, что ли, это общение не претит? — Скажи мне лучше, на что тебе мои проблемы и странности сдались? — обрывает Рохан собеседника на середине слова. Джоске умолкает, смотрит удивлённо так, будто Кишибе сморозил какую-то невероятную глупость. — Потому что я вызвался защищать Морио от всяких владельцев стендов и, вроде как, стараюсь этому соответствовать. Как вообще можно говорить это таким «ну-это-же-очевидно» тоном, если только «вроде как стараюсь» и может описать все успехи в этом деле? Рохан устало вздохнул. Если он начнёт препираться, то разговор продлится ещё дольше, потому что Джоске — самоуверенный упрямый придурок и ни за что не отступит, пока не добьётся своего. — Да, это, судя по всему, дело рук вражеского стенда. Нет, я не хочу, чтоб ты мне помогал. Рохан делает вид, что не видит этого «а-я-говорил» довольства собой во взгляде напротив и появившуюся игривую усмешку. — Ну, я не то что бы твоего мнения спрашивал… — Нет, — уже громче решительно говорит Рохан. — Но послушай! — возмущается Джоске, чуть нагнувшись вперёд к Кишибе, который и без того на полголовы ниже него, а в сидячем положении приходится тем более смотреть на Джоске снизу вверх. Радует, конечно, что Хигашиката этим не пользуется: не то не додумался, не то опять из-за своей доброты душевной бескорыстной, безграничной и как там её ещё остальные восхваляют. — Я обещал Джотаро-сану и… — он сделал почти незаметную заминку и слабо нахмурился. — дедушке. И это моя обязанность: помогать людям и особенно тем, кому вредят вражеские стенды. А твоя обязанность — это принять от меня помощь. — Ничего подобного. К тому же, обязывать меня чем-то — не твоя прерогатива, отцепись, — с забавой фыркнул Рохан, когда... Боже. Что-то внутри зачарованно и изумлённо щёлкает. У Джоске граница зрачка блестит голубым. По-настоящему голубым, едва-едва уловимым, но ведь не несуществующим. Рохан и намёка на цвет уже сутки не видел, слабо прищуривается, всматривается внимательней, пытается сильней уловить цветной отблеск в светло-сером глазу. Цвет, господи, настоящий цвет, слабый, как марево, тонкий-тонкий, будто бы мерещится, как золотая грань парой минут ранее, но живой, и Кишибе его отчётливо чувствует, непроизвольно засматривается. — Рохан-сенсей? — смущённо окликает его Джоске, когда молчание затягивается настойчивым зрительным контактом. Рохан ошеломлённо моргает, приходит в себя. — Что-то ещё? — Да. Дай тебе помочь. — Отказываюсь. — Уверен? Последний раз спрашиваю, — голос Хигашикаты звучит так, будто терпение его на исходе. — Уверен, — твёрдо заключает Рохан. Джоске фыркает, глянув на подошедшую официантку, и взаправду удаляется. Только вот отчего-то чувство, что он на этом закончил, и не планировало пропадать. Рохан смотрит ему в след и всё не может поверить, что он и правда блестит цветом, не может понять, почему именно он.