Дело гражданки Смирновой

Несколько минут я просто тупо хватал ртом воздух, потом усиленно моргал и мотал головой в надежде, что наваждение рассеится. Но силуэт отчего-то никуда не исчезал. Может, у бабки тут воздух какой-то не такой? Галлюциногенный, ага… Нет, даже если бы это было так, то мы бы видели разные вещи. Глюки рождаются в голове, а уже потом проецируются перед взором. И каждый человек видит что-то своё, в зависимости от его собственных психических отклонений. Ну бывают ещё вроде массовые галлюцинации, но… Тогда массы должны видеть что-либо одновременно. А тут… Чёрт, что ж такое происходит-то? Я осторожно встал и отошёл к окну, не сводя глаз с призрачной фигуры. Как ни странно, но, видимо, убедившись, что я его вижу, этот… кто бы он там ни был, больше не пытался как-либо проявить себя. Предметы не двигались, да и он сам не шевелился. Так прошло минут пятнадцать. Я немного успокоился, видя, что он не пытается никак навредить, и начал рассуждать здраво, (правда, насколько здравыми можно называть раздумья о призраке или же полтергейсте, я, конечно, не знаю), одно я понимал ясно — нужно что-то делать. Вступить с ним в какой-то контакт… Ага, беседу побеседовать… Но сидеть вот так и пялиться на него не годится. Нам нужен результат. Хоть какой-нибудь. Для начала я решил пройти из кухни в комнату и посмотреть, что будет. Мысленно перекрестившись, встал, невозмутимо вскипятил чайник и, налив себе чашку чая, направился к двери. Силуэт не двигался и я, наверное, мог бы пройти сквозь него, но я почему-то посчитал, что это будет невежливо. Поэтому, остановившись около выхода, я как можно спокойнее сказал: — Господин Полтергейст, вы разрешите пройти? — разумеется, я чувствовал себя идиотом, расшаркиваясь с — вполне возможно — собственной галлюцинацией, но решил, что для разнообразия можно побыть и идиотом. Чего я ожидал — не знаю, но тёмный силуэт скользнул в сторону, давая мне возможность пройти, не соприкасаясь с его призрачным телом. Я посчитал это хорошим знаком, судя по всему, он меня понимает, значит — обладает каким-никаким разумом, а это хорошо. Если только он всё-таки не является плодом моей фантазии. В спальне я уселся в уютное кресло, предварительно убрав из него вязание с острыми спицами, постарался расслабиться и отхлебнул чай из чашки. Тёмный силуэт за мной не последовал. Поразмыслив ещё минут пять, я решительно его окликнул: — Уважаемый господин Полтергейст, вы не хотите ко мне присоединиться? Через несколько секунд силуэт возник в дверном проёме, я смутился от того, что он послушался и, чего греха таить, испугался. Причём боялся я в равной степени и того, что эта неведомая хрень всё-таки существует и каким-то образом меня понимает, и того, что, вполне возможно, у меня окончательно уплыл чердак. Но показывать свой страх точно не нужно, поэтому я приосанился, кашлянул и гостеприимно предложил: — Может, присядете? Хотя я не знаю, как у вас, полтергейстов, это принято… — Да сам ты — полтергейст! — раздался от двери голос. Голос был вполне уверенным, хотя и, очевидно  — принадлежал молодому человеку. Я подпрыгнул в кресле, потом тяжело сглотнул и вытаращился на призрачное существо. Моё лицо сейчас наверняка напоминало фотографию в паспорте. А когда через несколько секунд мой пульс перестал пытаться разорвать вены, я глубоко вздохнул и глупо спросил: — Ты умеешь говорить? — А что в этом удивительного? — вопросом на вопрос ответил он, так что в итоге отвечать пришлось мне. — Ну не знаю, — пожал я плечами, — я предполагал, что существа из другого измерения… или мира… или там… планеты какой, не всегда понимают наш язык… — Да ни с какой я ни с планеты! — юный голос зазвенел от раздражения, — Я оттуда, — он указал своей эфемерной рукой вверх, — живу я там, только… — Постой, — перебил я его, — откуда это «оттуда»? С неба что ли? — Да сам ты с неба! — снова психанул он, — А я с четвёртого этажа. Сосед я бабкин. Журналист — Лёха Вильчевский. — Ээээм… — глубокомысленно протянул я. — Знаешь, Лёха Вильчевский, обычно соседи не выглядят таким странным образом, ты уж извини, да и в гости они обычно ходят через дверь и по приглашению. — Да уж, наверное, знаю! — рявкнул он издевательским тоном. — Или ты думаешь, мне нравится существование в такой… странной кондиции? — Ну, честно говоря, я об этом вообще ничего пока не думаю. Я до последнего надеялся, что у старушки просто плохо с головой… — тяжело выдохнул я. — Но в таком случае, может, объяснишь, почему ты в такой, как ты выразился, «странной кондиции»? — я вдруг подумал, что, возможно, Евгения Петровна была права и он — призрак, ну или что там остаётся после смерти от нашего бренного тела, и спросил: — Ты умер? — Нет! — снова резковато ответил журналист. — А впрочем, не знаю, — удручённо добавил он, — просто моего мёртвого тела нигде нет. — А где оно должно быть? — Я надеюсь, нигде, — хохотнул он, — то есть я имел в виду, что оно не мёртвое. И оно должно быть в моей квартире, но его там нет. Ни живого, ни мёртвого. Вообще нет. Оно просто исчезло. А я остался. — Так-так-так… Постой-ка, — я помотал головой, сам набирая в телефоне его имя и адрес, и отсылая дежурному с просьбой найти всю информацию по журналисту Лёхе Вильчевскому, — что-то я уже совсем перестал что-либо понимать. Может, объяснишь? — Попытаюсь, — вздохнул он. — Знать бы ещё, как объяснить кому-то то, чего не понимаешь сам… И рассказал мне Лёха странную историю, в которой, к слову, было до смешного много банального. Его, выпускника журфака, мечтающего стать настоящим криминальным журналистом, почему-то не хотели брать на работу ни в один серьёзный журнал или газету. Юное дарование наивно удивлялось и оскорблялось такой вопиющей несправедливости. Сам Лёха искренне полагал, что он специалист, что называется, от бога, и не хотел мириться с произволом. Правда, толком поделать ничего не мог. Помог случай. Однажды, придя к тётке, проживающей как раз в этом доме на четвёртом этаже, он застал у неё в гостях какого-то её знакомого. Слово за слово, оказалось, это был директор одного очень уважаемого издания. Причём, криминального! Правда, на пенсии, но своё веское слово до сих пор имел. Так, при помощи тётки и её старинного приятеля Алексей попал в криминальный вестник. Следует добавить, что устройство племянника на работу стало последним добрым делом тётки, вскоре она скоропостижно скончалась от сердечного приступа. Лёха погоревал немного, ведь она была единственной оставшейся в живых его родственницей. Но двухкомнатная квартира, которую он унаследовал, помогла ему смириться с суровой действительностью. Теперь у него было собственное жильё в столице, неплохая работа, и жизнь, вроде как, наладилась… во всяком случае, её материальная сторона. Получив свой собственный стол в редакции, Вильчевский был на десятом небе от счастья, но очень скоро понял, что, в сущности, в его жизни, точнее, в её профессиональной части, ничего не изменилось, кроме того, что теперь он регулярно получал зарплату. Это, конечно, было здорово, приятно, своевременно и всё такое прочее, но… Его по-прежнему не воспринимали всерьёз. Никто не спешил дать ему хоть мало-мальски дельное задание. Приходилось писать о детских садах, где, скажем, бдительные родители поймали повариху, пытающуюся вынести кило мяса или о жестоких подростках, мучающих животных. Да, эти темы тоже заслуживали внимания, но Вильчевский точно знал, что он способен на большее и, конечно же, был разочарован. Очень уж ему хотелось написать о настоящем деле, провести своё расследование. Разоблачить высокопоставленного коррупционера или, скажем, помочь поймать маньяка. — А потом случилась эта история, — заговорщески прошептал призрачный Лёха. И надолго замолчал. Видимо, задумался. По внешнему облику было сложно сказать. Черты лица на его тёмном силуэте угадывались с трудом. Интересное, кстати, явление. Обычно ведь, привидения или души в литературе или кинематографе выглядят эдакими светящимися облачками, Лёха же состоял из всевозможных оттенков серого. «Пятьдесят оттенков, ага…» — хохотнул я про себя. — Какая история? — устав ждать, поторопил его я. — Да… С сектой этой… — как-то неуверенно проговорил Вильчевский. — «Светлый путь» называется, может слышал? — Да у нас в разработке этих светлых путей и последних исходов — как грязи! — скривился я. — Толку только никакого. Они же хитрые — не подкопаешься. Сектанты уходить не хотят, сколько бы их родственники не обивали нам пороги. А их лидеры по закону чисты — насильно никого не удерживают и, вроде как, доброе дело делают. В секты ведь кто попадает? Те, кому жизнь в большом мире поперёк глотки встала. А в секте им хорошо и спокойно… — Ну сам-то ты понимаешь, что это бред? — вновь взвился Алексей. — А тем, кому жизнь поперёк горла, прямая дорога к психиатру! А то они в этих сектах окончательно с катушек слетают. — Бред — не бред, — я пожал плечами, — а по закону привлечь мало кого удаётся. Ты давай лучше, рассказывай. Что там дальше с этим «путём»? Вильчевский вздохнул и заговорил вновь. История, до определенного момента, опять-таки вырисовывалась самая обычная. Про секту «Светлый путь» ходило много слухов, но с законом, судя по всему, проблем у них не было. Хотя слухи были престранные: люди там, вроде как, бесследно исчезали. Браться за это дело никому из журналистов не хотелось, потому как — дохлый номер. Написать-то можно, но полиция всё равно ничего не сделает, ещё и самого привлекут за клевету. Разумеется, Лёха решил, что он умней одесского раввина и выпросил это дело себе. Правда, подобраться к секте оказалось не так-то просто. Начать с того, что бывших членов «Светлого пути» попросту не существовало в природе, и это тоже было странно. Конечно, секты очень неохотно отпускают своих последователей, но не может же быть такого, чтобы ни одному из членов не пришло в голову уйти? У кого-то жизнь наладилась, кто-то так и не смог принять учение гуру. Да мало ли причин? Но таких не было. Пробегав пару месяцев без всякого толку, Алексей принял единственное, на его взгляд, верное решение — проникнуть в секту под видом новоиспечённого сектанта. Это тоже оказалось довольно сложно, но Лёха справился. Две недели он выслеживал одного из членов «Светлого пути», пока не представился шанс словно бы случайно с ним познакомиться. Дальше — всё просто, пожаловался на тяжёлую жизнь, причём даже почти не кривил душой — родственников нет, один-одинёшенек в целом мире, на работе не ценят, того и гляди уволят. Так же он помнил о том, что какими бы благостными намерениями и обещаниями не кормили людей подобные организации — всем им требовалось финансирование. Да практически в ста процентах случаев секты с этой целью и создавались — обобрать прихожан, как липку, а потом за ненадобностью ликвидировать. Ну или отправить восвояси «с миром». Алексей, в этом отношении, был идеальным вариантом. Родственники искать не будут, с работы может в любой момент уволиться, кто его держать станет? Друзей у него тоже, в общем-то не было, потому что покорять Москву Лёха приехал уже с дипломом. Он даже не стал скрывать, что журналист, справедливо полагая, что те, кому нужно всё равно докопаются, а такая честность говорила в его пользу. Словом, то ли поверили ему, то ли его двушка в неплохом районе показалась слишком лакомым кусочком, но в секту его приняли. — Погоди. — остановил я его увлекательный рассказ. — Ты мне вроде собирался рассказать о том, что произошло с твоим физическим обликом? — Так я ж к тому и веду! — воскликнул Вильчевский. — Это ж я из-за них влип! Я вот теперь думаю… Может, бывшие члены секты всё-таки есть, только они теперь такие же, как я? А в таком положении ни в полицию обратиться, ни помощи попросить… — Да, вот кстати, а почему ты до этого не говорил ни с кем? Не пытался получить помощь от кого-нибудь другого. Тебя же все видеть могут? — А с кем говорить-то? Баба Женя и так меня до инфаркта боится, а получить помощь в другом месте я не могу, потому как зона моего передвижения ограничивается двумя квартирами — моей и этой. Почему — не спрашивай — я понятия не имею. И видеть меня тоже не все могут, и я тоже не знаю почему. — Хорошо. — вздохнул я. — А рамочки да вазочки ты у старушки зачем таскал? — Так за тем и таскал! — развел руками Лёха. — Я первые дни надеялся, что к бабке будут знакомые приходить или родственники… Но к ней никто не ходит, наоборот, она целыми днями где-то пропадает. То у подъезда сидит — кости соседям перемывает, то, смотришь — уже с алкашом с пятого этажа скандалит. Короче, ретивая она слишком, только мне с этого не было ни какого проку, она меня, во-первых, боялась, а во-вторых, несмотря на страх, обращаться за помощью не спешила. Вот и пришлось её поторопить. Ну кража же — это непорядок! — он смешно передразнил голос Смирновой. — И где бабулькины раритеты? — устало спросил я, про себя отмечая, что время уже половина третьего, а завтра опять сумасшедший день, а я не сплю вторые сутки и не ел сегодня ничего кроме хотдога, да и тот успел только пару раз откусить до того, как меня Большаков, будь он неладен, дёрнул к себе. — Да у меня они, — он вновь указал рукой на потолок. — Вот что, Лёха. Давай-ка мы сейчас пойдём к тебе. Конечно, нужно будет вскрыть квартиру официально, провести обыск, но это завтра. Для начала я сам хочу там осмотреться. Мало ли что… — я решил, что нужно срочно проверить достоверность информации, по крайней мере, ту её часть, что возможно. — А ты мне попутно всё расскажешь. Надеюсь, у тебя замок в двери не слишком сложный? — Не знаю, — пожал эфемерными плечами Алексей, — замок как замок. — Хорошо, разберёмся. Сопровождать по лестнице Вильчевский меня не мог. Уж не знаю, чем обоснованно его ограничение пространства, но… Я поднялся по лестнице на этаж выше и замер у двери. Оставшись один на один с ночной тишиной, я чувствовал себя не слишком уверенно. Непонятно, как я буду объяснять свою попытку среди ночи вскрыть дверь чужой квартиры отмычкой, если кому-то из соседей сейчас не спится. Спокойно я выдохнул, только оказавшись внутри и плотно закрыв за собой дверь. Квартира, предсказуемо в точности повторяющая смирновскую, в то же время разительно отличалась от неё. Было сразу понятно, что здесь уже какое-то время живёт одинокий молодой человек, не слишком любящий порядок. Впрочем, особого бардака тоже не было, эдакий художественный хаос. Что ж, он человек творческий… Лёха уже ждал меня внутри. Я рассеянно взглянул на него, потом спросил: — А как ты перемещаешься из квартиры в квартиру, сквозь потолок? — Ну да… — также рассеянно ответил он. — А через другие стены, значит, не можешь? — Не могу. — подтвердил Вильчевский. Меня это почему-то удивляло больше всего. Ведь всякие призрачные существа должны уметь летать где им вздумается. Это, конечно, мнение, навязанное кинематографом, но сложно думать по-другому. А, может, он врёт? Зачем? Да ни зачем. Просто. Врёт и всё. Может, он вовсе никакой ни Вильчевский… а совсем даже инородная форма жизни… хочет поработить наш мир… Ладно, посмотрим, что же дальше. Успокаивало одно — за столь долгий период времени он не пытался навредить Смирновой. Да и со мной, вроде, дружелюбен. — Хорошо, валяй, рассказывай дальше, — вздохнул я, оглядываясь по сторонам. В гостиной, на стене — коллаж из каких-то замысловатых абстрактных изображений, стеллаж с книгами и прочей канцелярской чепухой разделяет комнату пополам. В спальне небольшая кровать с тумбочкой задвинута в угол, а всё остальное пространство занимает компьютерный стол с множеством полок. Я оглядел технику — много всего и всё по последнему слову. Даже подумалось, что такое я видел лишь в берлогах хакеров. Хотя, журналист, наверное, и должен быть немного хакером. Лёха, тем временем, продолжал свой рассказ. Как выяснилось, попасть в секту было только первым шагом. С виду там всё было обычно, ну насколько могут быть обычными странные одежды, молитвы непонятным силам на непонятном языке, песнопения по ночам и всё такое прочее. Но чувствовалось и кое-что иное. Лидер Светлого пути и несколько его ближайших соратников словно отгораживались от прочих невидимой стеной, вели какие-то свои разговоры, проводили ритуалы, недоступные другим. Остальные сектанты воспринимали всё как должное, ну вроде они ещё не доросли, но Алексей подозревал, что именно в этом и кроется секрет секты, таинственные изчезновения и так далее. Но выяснить всё потихоньку у него не вышло. Пробравшись однажды в обитель главы, Лёха чуть было не попался, да и вообще, его уже подозревали в неискренности веры, а потому, собрав всё, что попалось на глаза: книги, документы, какие-то личные записи, Вильчевский попросту сбежал. Приволок всё это в свою квартиру и стал изучать. Это оказалось делом непростым, все записи велись на каком-то древнем тарабарском языке. Книги — тоже. Первое время Алексей ещё вздрагивал от стука в дверь, боясь, что его будут искать, преследовать, но ничего подобного не происходило, и он успокоился. При помощи всемогущего интернета погрузился в изучение древних магических диалектов, считая их, к слову, полным бредом, но желая всё-таки понять, хоть примерно, о чём же шла речь в записях и книгах секты. Он всё ещё не оставлял надежды раскрыть преступление века. Постепенно разбираясь, он смог читать отдельные слова, иногда даже предложения, правда не всегда понимал смысл прочитанного. А однажды, прочтя вслух что-то, написанное на отдельном листке, потерял сознание. Очнувшись, обнаружил, что все записи и книги исчезли, а сам он превратился в нечто бесплотное. И что с этим делать дальше не знал. Я и не заметил, что, заслушавшись, присел на кровать в спальне и рассеянно рассматриваю шнур с зажимами, висящий над ней. В каждом зажиме была закреплена фотография, но я просто блуждал по ним взглядом, не обращая внимания на изображение. Но когда мой эфемерный собеседник замолчал, я понял, что внимательно смотрю на пляжный снимок светловолосого загорелого парня очень даже в моём вкусе. — Это ты? — спросил я, резко повернувшись к нему. — Да. Я внимательно присмотрелся к другим снимкам. Вот он в компании друзей на какой-то экскурсии, а вот за школьной партой рядом с конопатой девчонкой, а вот уж совсем немыслимое фото: он, раздетый по пояс, стоит, прислонившись к стене, голова склонена к плечу, на которое свисает длинная чёлка. Я взял фото в руки, внимательнее рассматривая, и раньше, чем мозг успел подумать, мой язык брякнул: — Ты очень красивый… Чёрт… Вот это сейчас совсем некстати. Но Лёха не придал значения моим словам, или они были ему приятны, потому что в ответ он усмехнулся и самодовольно заявил: — Я тоже так считаю, — но заметив, что я продолжаю рассматривать снимок, добавил: — Но ты не подумай ничего, я пацан серьёзный, просто друг фотограф был, говорил, мне в модели надо… — Почему был? — Да нет, он живой, — рассмеялся Алексей, — просто он остался в моей прошлой жизни, в моём родном городе. Я ж Москву покорять отправился, — невесело хохотнул он и со злостью добавил: — допокорялся, бля…