Солнечный свет

      Цзинъи очень наивно предполагал, что когда ребенок наконец появится, то все закончится и вернется на круги своя. Ибо ну что такое ребенок? Их же и так полно. Так что одним больше, одним меньше. Главное — быстрей бы уже.       И его несдержанное «быстрей бы уже» было единственным, с чем соглашался Сычжуй, вздыхавший в спину уходившему с кроличьей полянки Вэй Усяню.       И этим «быстрей бы уже» они, наверное, и накаркали, потому что в ту же ночь в Облачных Глубинах стало одним ребенком больше.       Только вот на круги своя ничего так и не вернулось.       Лань Инлин исполнилось четыре года и воистину она была невозможным, невыносимым ребенком каждое мгновение, когда рядом не было Вэй Усяня. И не то чтобы она безобразничала или не слушалась. Хотя лучше бы это. Все было намного-намного хуже.       Она ревела навзрыд, громко, протяжно и словно бы с упоением. Цзинъи только и оставалось, что удивляться, каким образом такому крохотному телу удавалось воспроизводить такие громкие звуки.       Присмотреть за спящей Инлин его с Сычжуем попросил сам Ханьгуан-цзюнь под предлогом того, что ему с Вэй Усянем нужно было спуститься в Цайи уладить кое-какие дела. Вдаваться в подробности никто не стал, без того было понятно, что дел там никаких нет, а Вэй Усяня иногда надо просто выгулять, чтобы в скалах ему жилось чуть полегче.        — Она же опять, как проснется, поставит на уши все Облачные Глубины, — обреченно прошептал Цзинъи.       Они все вчетвером столпились над колыбелькой в цзинши, рассматривая девчонку, пока беззаботно обнимавшуюся с одеяльцем.        — Может, мы вернемся раньше, чем она проснется, — отмахнулся Вэй Усянь. — Дадите ей мою ленту. И вообще, не каркай раньше времени.       Да кто тут каркал? Цзинъи по опыту уже знал, что большие светлые глаза распахнутся и наполнятся слезами ровно в момент, когда дражайшие родители переступят грань охранного барьера.       И родители это тоже знали, но…        — Методы воспитания у них отвратительные, — в очередной раз сообщил он расхаживавшему по комнате Сычжую с рыдавшей Инлин на руках.       До этого бегал кругами, пытаясь отвлечь девчонку на яблоко, ленту, меч, флейту, кисть с тушечницей, игрушечного кролика, живого кролика, барабан-погремушку, овощную булочку, воду, чай, нефритовое украшение с пояса, под конец предложил сапог и, кажется, удостоился почти Вэй Усяневского взгляда «ты идиот?», только в детском исполнении.        — Не думаю, что дело в методах, — Сычжуй, наконец осознавший бессмысленность нарезания кругов, которые на детский плач совершенно никак не влияли, опустился рядом с Цзинъи за стол, поглаживая по спине всхлипывавшую Инлин.       И это сказал человек, которого Вэй Усянь закапывал в грядку, а Ханьгуан-цзюнь — в кроликов. Доверять его мнению Цзинъи не очень-то хотелось, в отличие от примеров, что он неоднократно воочию лицезрел. Начать хоть с того, как Инлин училась ходить. В принципе, как и все дети, с переменным успехом и регулярными попытками пропахать землю носом.       Не раз он был свидетелем того, как торопившаяся за шедшим впереди Вэй Усянем Инлин в очередной раз путалась в ногах и одеждах и хлопалась на колени, тут же заливаясь слезами со страху и обиды, а тот только недовольно оборачивался, совсем не торопясь бросаться ее поднимать, аккуратно садился на корточки, протягивал вперед руки и самым скорбным голосом возвещал:        — Ну что ты плачешь? Ну вставай, иди уже быстрей ко мне, я тебе подниму!       Девчонка вставала и шла. Лань Цзинъи не знал, то ли самому разреветься, то ли заржать.       Ну и, как говорится, вспомнишь звездочку…        — Принимайте поражение, о, величайший из величайших. Давно?       Скрестив руки на груди и вид имея крайне недовольный, Вэй Усянь подпирал плечом балку, поддерживавшую крышу в общей комнате. Ханьгуан-цзюнь с корзиной в руках стоял подле него, но вот по его лицу эмоции, конечно же, совершенно не читались. Как они оба вернулись, за детским плачем Сычжуй и Цзинъи даже не услышали.        — Стоило вам уйти, — не подумав, выпалил Цзинъи.        — Не очень дав… — безуспешно попытался вклинить Сычжуй, а в итоге, не договорив, вперился в Цзинъи убийственным взглядом.       А чего врать-то? Если эти и сами все знают…        — Да отпусти ты ее уже, А-Юань, — покачал головой Вэй Усянь, опустившись на пол.       Почувствовавшая свободу Инлин тут же бросилась к нему, да только повиснуть на шее ей никто не дал, быстро перехватив за локти и придержав на расстоянии вытянутых рук.        — Что случилось, Лин-Лин?       Цзинъи ожидал очередного громкого вопля, даже рефлекторно зажмурился, однако его не последовало. Действительно, при Вэй Усяне она мигом вся менялась.        — Тебя кто-то обидел?        — Да с чего бы… — хотел было возмутиться.        — Не тебя спросил, — рыкнул Вэй Усянь одновременно с тем, как Сычжуй пяткой сапога больно отдавил ему пальцы.       Пришлось заткнуться.        — Нет, — помотала головой девчонка.        — Тебе больно?        — Нет.        — Ты чего-то боишься?        — Нет.        — Ну и чего ты тогда ревешь?        — Тебя нет…        — Ох, это никогда не кончится, — отпустив хрупкие маленькие плечи, Вэй Усянь абсолютно бесстыдно завалился на спину, закрыв руками лицо.       Сообразившая, что допрос окончен, но по всей видимости еще вдоволь не настрадавшаяся Инлин сноровисто заползла ему на живот, намертво вцепившись кулачками в полы одежд.        — Не лежи на полу, — не то укоризненно, не то просяще произнес Ханьгуан-цзюнь, хмуро созерцая развернувшееся непотребство с высоты своего роста.        — Мой пол — хочу и лежу, — фыркнул Вэй Усянь. — Бегите уже отсюда, ланьские зайцы. Очередной эксперимент вашего вожака провалился с треском. Как, впрочем, я ему и говорил.       В этот раз Цзинъи не стал ничего говорить, занятый мыслями о ноющих после столкновения с Сычжуевым сапогом пальцах, поэтому вслед за ним, церемонно поклонившись, слинял восвояси. Молясь всем богам и небожителям, чтобы в этом месяце их больше не дергали.       Время шло, и постепенно что-то там в голове у Лин-Лин куда-то сдвигалось и становилось проще. Сперва она научилась оставаться на несколько часов с одним Ханьгуан-цзюнем, не как обычно беспокойно жаться к его боку и ежеминутно вопрошать, когда же вернется папа, а вполне спокойно заниматься своими маленькими делами. Потом дошло до того, что она практически прекратила устраивать в учебных группах истерики, доводя до срыва даже опытных учительниц. А потом, и в это поверить долго не могли все, начала позволять забирать себя на весь день относительно знакомым людям в абсолютно разные места Облачных Глубин.       Случилось это где-то под конец самых жарких дней и, если Цзинъи все правильно помнит, Вэй Усянь на радостях пил тогда неделю и снова расшугал всех, кто только-только перестал видеть в нем демона из прошлого, своей безумной шальной улыбкой.       Сейчас же Облачные Глубины уже как пару месяцев утопали в нетипично глубоком снегу, дело вроде и шло к близости Весеннего фестиваля, но тепла не добавлялось совершенно. Лин-Лин выловила Цзинъи с Сычжуем в учебных корпусах еще до обеда с до смешного заговорщицким и невозможно серьёзным выражением лица для пятилетней балбески-то, заявила:        — Завтра у отца день рождения!       У Ханьгуан-цзюня. Да. Все знали.        — Нужно поймать парочку рыб.        — Зачем? — уточнил Сычжуй.       Цзинъи же просто пытался не ржать в голос с очаровательно сложенных на груди крохотных рук и вызывающей позы. Вэй Усянь так же стоял, когда они опять из-за какого-нибудь пустяка сцеплялись со старым учителем.        — В подарок отцу.        — А почему именно рыбу? Ханьгуан-цзюнь не ест рыбу. И мы не едим. И ты тоже… — осторожно добавил Сычжуй, потому что да, правила запрещали умерщвлять живое и для продовольственных целей тоже, но был же Вэй Усянь, который не представлял жизни без трех вещей: мяса, пьянства и блядства.       И это не Цзинъи так сказал, упаси небеса. Это он один раз от главы Ордена Цзян услышал. И вот запомнилось. Просто метко очень.        — Я спросила, что для него лучший подарок. И он сказал, что лучший подарок — это мое счастье и папино. Я счастлива, а папа любит рыбу. Поэтому нам нужно поймать рыбу.        — А логика-то есть, братец Сычжуй-а?.. — Цзинъи все-таки расхохотался, прикрывшись свитком с отчетом, особенно позабавило категоричное «нам нужно».       Эта засранка, неизвестно откуда набравшаяся уверенности в себе, явно пришла не просить, а приказывать.       Они и повелись. Два дурака.       А надо было взять малявку за шкирку и оттащить Вэй Усяню в ноги, и пусть бы он разбирался со своим счастьем, рыбой и подарками, как хотел, но сам.       Сначала все шло хорошо. Склон в том месте был пологим, спуск к берегу — удобным, но это, конечно, не помешало набиться снегу в рукава и голенища сапог. Инлин это, правда, не волновало совсем, она ныряла в сугробы, как дикий бешенный песец, так что Сычжуй только и успевал вылавливать ее из завалов и отряхивать от снега тяжелый, густо подбитый мехом плащ. Они вдвоем остались на берегу, пока Цзинъи с тонкой сетью отправился на лед за злополучной рыбой. Честно не знал, что хуже: морозить руки в ледяной воде с риском в эту же воду и провалиться или стеречь малявку.       После нескольких безуспешных попыток Цзинъи, наконец, удалось вытащить из-под льда толстенного то ли карпа, то ли окуня. В рыбе он не разбирался.       И вот тогда все и случилось. Буквально за несколько секунд. Сычжуй спустился к воде, чтобы передать ему корзинку, а когда обернулся...       Девчонка пропала.       Без единого писка, шороха или хруста перемерзшей ветки. В одно мгновение. Ее просто не стало. Они перерыли все ближайшие кусты в поисках следов. Чуть не сорвали голоса на холодном ветру, пытаясь дозваться этого маленького демоненка и до последнего надеялись, что она по-глупому играется и прячется. Но спустя час безуспешных поисков Сычжуй с абсолютно белым лицом прошептал, едва размыкая потрескавшиеся на морозе губы:        — Надо сказать.        — Да куда она могла отсюда деться, — реакцию Вэй Усяня Цзинъи, откровенно говоря, боялся даже представлять.        — Мы должны им сказать. Быстрее, — тверже произнес Сычжуй, вынимая из ножен меч.       На Цзинъи он даже не смотрел, уперевшись невменяемым взглядом в спускавшуюся с вершины горы темную тучу, заслонившую уже половину и без того все еще по-зимнему рано темневшего небосклона. Тучу, обещавшую очередную метель.       В облачных Глубинах запрещено было передвигаться иным методом, кроме как чинно и благородно вышагивать по тропинкам. Никакого бега, никаких полетов на мече.       Но в тот момент ситуация требовала.       Вопреки ожиданиям Цзинъи крика никто не поднял, хотя на их с Сычжуем удачу Вэй Усянь и Ханьгуан-цзюнь оба обнаружились в библиотеке. Здесь же были и Цзэу-цзюнь со старым учителем. Наверняка обсуждали тот самый день рождения, с которого все и началось.       Когда Сычжуй, не иначе как с подспорьем оцепенения из-за ужаса, вполне складно выдал всю историю от рыбы до магического исчезновения, Вэй Усянь с абсолютно бесстрастным лицом по-звериному плавно поднялся из-за низкого стола и под их ожидающими взглядами тихо произнес:        — Мы найдем ее. А потом я вас обоих убью.       Цзинъи готов был вложить ему в руки собственный меч в ту же секунду.       Ночь спустилась на скалы с привычной стремительностью. Вот полчаса назад еще было довольно светло, а вот и трепещущие бумажные фонари едва ли способны осветить несколько жалких чжанов вокруг себя. Они рассредоточились вдоль берега. Большая часть отправилась вниз по реке, справедливо рассудив, что девчонка не стала бы карабкаться в гору, когда по склону куда проще спускаться. Только Вэй Усянь внимательно смотрел вверх, ближе к вершинам.        — Холодный источник, — пробормотал он.        — До него отсюда далеко, — возразил Ханьгуан-цзюнь.        — Нет, — тот прикрыл глаза, словно мысленно выстраивал маршрут. — То есть если вашими лесенками в обход, то далеко, а если через реку, вверх по склону и направо, то вот он сразу… Просто с другой стороны, с той, где…        — Пещера давно заброшена и потеряла свою силу, господин Вэй, — напомнил Цзэу-цзюнь. — К тому же она не может знать об этом месте.        — Да, не может, — усмехнулся Вэй Усянь и разжал трясущиеся явно не от холода руки, уронив в снег фонарь, — но ей и не нужно.       А потом стремглав бросился через реку так, что осталось только последовать за этим безумным.       Метель набирала силу. Подниматься вверх было сложно, ветер так и норовил опрокинуть на спину или впечатать в какое-нибудь деревце, до мушек перед глазами залеплял ресницы острыми снежинками. С трудом верилось, что девчонка могла бы идти в таких условиях. В какой-то момент Цзинъи, осматривая все наметавшиеся и наметавшиеся вокруг сугробы с ужасом подумал, что они ведь могут ее и не найти в этой тьме, в этом снегу. Она ведь маленькая, тонкокостная, легкая, как пушинка, а стихия безжалостна; только вот Вэй Усянь, ведомый каким-то своим неумолимым, никому не понятным внутренним компасом, упрямо шел вперед, и это внушало какую-никакую надежду.       Которая бесконечное время спустя и тупую боль в обледеневших конечностях оправдалась его же скатившимся в задушенный хрип криком:        — Ах ты, мерзавка! Кто разрешал тебе уходить?!       Когда подотставший Цзинъи взобрался к ним на плато, отрешенно краем сознания подумав, что они действительно пришли совершенно дикими тропами к обратной стороне холодного источника, Вэй Усянь стоял в легких верхних одеждах, прижав к Ханьгуан-цзюню кулем замотанную в его зимний плащ Лин-Лин.        — Вся ледяная, — бормотал он, остервенело прижимаясь губами к маленьким ушам, попутно засунув ее руки себе за воротник. — Какого черта ты бросила А-Юаня и Цзинъи? Зачем ты сюда пошла? Почему не пошла ко мне?       Голос его дрожал и срывался, разносился ветром на много ли вокруг и гулко бился о скалы.        — Ты же позвал меня…        — Что?        — Вэй Ин, — это Ханьгуан-цзюнь, удобней перехватив девчонку одной рукой, другой рукой хотел было придержать отшатнувшегося, будто от звучной пощечины, Вэй Усяня.        — Ты сказал, что покажешь… Там в Тенях…        — В Тенях? Я?        — Учитель Вэй, — позвал Сычжуй.       Он попытался накинуть на него свой плащ, потому что, насколько бы духовно не был стоек к холоду Вэй Усянь, такой мороз для его слабого тела и слабой ци без следа не пройдет, но тот шарахнулся из-под его рук, словно тот был не примерным учеником и орденской гордостью, а самым страшным демоном ада. Возможно, для него в тот момент все так и было.

***

      На следующий день почти половина тех, кто провел ту морозную ночь в лесу, закономерно слегла с лихорадкой. Голова у Вэй Ина раскалывалась так, что не выть себе же в колени позволяли только до хруста стиснутые зубы; но ни спать, ни пить, ни занять себя чем-нибудь, чтобы отвлечься, он не мог, просто сидел у кровати, где мирно спали Инлин с Лань Чжанем. Девчонка ожидаемо заболела. Ну так еще бы, вообще повезло, что ничего себе не отморозила и осталась при всех пальцах, с носом и ушами. Вообще повезло, что они ее нашли.        — Иди в постель, — на плечо легла горячая тяжелая ладонь, а чувствительную кожу на загривке обжег мягкий поцелуй.        — Мне душно, — соврал, на самом деле потряхивало как-то противно так изнутри, знобило похоже.        — Ты горячий, — ладонь ласково и крепко огладила ключицу, а поцелуи из-за уха легкими касаниями спустились вниз по шее.        — Как это мог быть я, Лань Чжань?        — Она же в итоге сказала, что ошиблась.       Да, Лин-Лин так сказала, уже додумавшись своей маленькой головкой, в какой ужас повергла своим типа побегом всех вокруг, а словами — одного конкретного Вэй Усяня. Но ведь изначально, она сказала совсем другое. И про Тени, про эти омерзительные, ненавистные, паскудные Тени. Вскинув взгляд от коленей, он с нескрываемой яростью уставился на разбегавшиеся по потолку темные полосы из-за отсветов очага. Он ведь не чувствовал ничего ни тогда, ни сейчас, ни когда она, подбирая сопли, просилась к ним в кровать, потому что не могла спать из-за этих Теней. Неужели потерял сноровку? Или это что-то другое? Не та привычная ему мертвая инь...        — Ты сам слышал ее слова на горе. А откуда я знал, что она пойдет к пещере Лань И?        — А откуда ты, когда она только родилась, знал, что она не примет ни одной кормилицы? Как ты постоянно с точностью до минуты понимал, что она уже проснулась, даже если вы были в разных частях Облачных Глубин?        — Без понятия.        — Ты просто это знаешь. И этого достаточно. Иди ко мне.        — У меня голова кружится, если ложусь, — уперся он.        — Уснешь — и станет легче.        — Не хочу, Лань Чжань. У меня болит голова, меня мутит, я не хочу ложи-и… Ай!       Договорить ему не дали, грубо, как куклу, подхватив за бока, сильные руки утянули на колени, прижав виском к горячим ключицам:        — Честно сказать, иной раз ты капризней Лин-Лин.        — Ну что ты творишь, Ханьгуан-цзюнь, а? — простонал он, поудобней подтягивая ноги к груди; Лань Чжань тут же устроил на них локоть другой руки.        — Если ты не идешь ко мне, то я сам к тебе приду. Достанет утром мужества сказать Хэ Яну, что заболел, или опять на руках нести?        — Смилуйся…        — Значит, я…        — Сознаюсь, сознаюсь. Сам. Во всем покаюсь.        — Мгм, хорошо.       На языке так и чесались все старые, затертые, как рисунки в древних заклинательских пещерах, вопросы о том, что им сделать, что это за Тени, как быть, как защищаться, а надо ли защищаться вообще… Но сколько раз они поднимались, столько же раз все обсуждения скатывались к просто убивавшему Вэй Ина выводу, что нечего делать, просто нечего, просто ждать. Ждать и надеяться, что израстется, исчезнет само, свыкнется, адаптируется. И вот это само так напоминало луаньцзанское бессилие перед тогдашними непреодолимыми жизненными обстоятельствами, что Вэй Ину так и хотелось побиться головой о стену, чтобы прогнать мерзкое ощущение, что все это он уже проживал.       Но вместо этого он лишь поддавался родным рукам, прижимался лбом к острым ключицам и через силу заставлял себя верить, что сейчас все по-другому. Иногда даже получалось.       Особенно в такие моменты, как сейчас, когда нежно целовали в лоб и ласково гладили затылок, а под ухом размеренно и сильно билось непоколебимое уверенное сердце.       Все-таки Лань Чжань был невозможным…