Осколки

      Чужую магию Рейстлин почувствовал — в вагоне словно вдруг потеплело. На следующее утро — выяснил её источник, когда тот сам едва не прожёг в нём дыру взглядом и смутился, стоило ответить тем же. Рейстлин усмехнулся и вернулся к газете. Что-то всё-таки есть в этом стуке колёс по рельсам, шелесте бумаги, хотя читать новости, конечно, удобней в сети, а передвигаться, особенно в такую мерзкую рань — без пятнадцати восемь! — комфортнее на машине… Когда та не в ремонте, разумеется.       На следующее утро вчерашний незнакомец улыбнулся и нсел рядом. И на следующее. И снова.       Автомобиль возвращать из ремонта не торопились, хотя прошёл уже почти месяц. Каждый будний день стартовал в метро без пятнадцати восемь, и в третьем вагоне с конца двое садились рядом, обмениваясь лёгкими улыбками вместо приветствия. Порой перебрасывались дежурными, ни к чему не обязывающими шуточками, порой читали что-то в газете вместе… Рейстлин и брал эту газету уже ради того, чтобы ею сразу занять место рядом с собой, а потом развернуть пошире и слегка наклонить.       Безобидное потакание собственной слабости, и только. Пожилая леди в другом конце вагона вяжет, а он — любуется попутчиком. И немного будто бы греется в почти иллюзорных токах его ауры…       А потом случился чемпионат мира по футболу с закономерным наплывом болельщиков в город, и, зажатый у двери, Рейстлин подумал, что слабости пора бы прекратить потакать, и наконец пересесть на такси, как бы не раздражали его местные водители и их манера езды.       Незнакомец, как всегда, зашёл через пару станций — присвистнул, оценивая ситуацию, пробрался поближе, и оттеснил от Рейстлина и очередного болельщика, и будто всю толпу в целом, да ещё и рукой в дверь упёрся рядом с ним — словно собирался обнять, но передумал в последний момент.       — Не хочу, чтобы тебе рубашку помяли, — заметил он небрежно. — Да уж, теперь не почитаешь...       — Не жалко — все новости тоже только о футболе, — в тон отозвался Рейстлин, кладя руку на поручень рядом с его плечом.       От близости лицом к лицу слабели колени. Нужно было заканчивать всё это… Но отказаться от подсчёта золотистых веснушек на щеках своего попутчика не получалось, и каждое буднее утро начиналось в третьем вагоне с конца без пятнадцати восемь.       В парфюме знакомого незнакомца чудилось что-то металлическое на фоне спелых апельсинов и свежей травы, он носил футболки со штучными принтами и был похож на летний полдень — всегда готовый улыбнуться, синеглазый, тёплый. Его рука всё чаще ложилась небрежно на талию Рейстлина, если на стыке рельс вагон качало чуть сильнее, он очень естественно подставлял плечо вместо поручня, и каким же соблазном было не просто опустить на него пальцы, а провести по руке, по чётко очерченным мыщцам — а может, в другую сторону, от ключицы вверх, чтобы почувствовать его пульс, коснуться подбородка, губ…       Рейстлин одёргивал себя. Уговаривал ездить на такси. Напоминал, почему никогда не заводит романов.       А в один из дней толпа окончательно обезумела, вжимая их друг в друга. Скрипнули жалобно под спиной Рейстлина двери — слава богу, на этой ветке они не открывались! — а небрежно и привычно лежащая на его талии рука скользнула к пояснице, защищая от твёрдого и холодного стекла и металла.       — Извини, — шепнул незнакомец буквально ему на ухо, и от этого слова по всему телу разбежались приятные мурашки.       — Ты не виноват. Всё эта орда варваров…       — Полуфинал.       Рейстлин кивнул, хотя сейчас ему было как никогда плевать на весь футбол в мире. Потому что они стояли щека к щеке — немного повернуть голову, приподнять подбородок, и губ можно будет коснуться не пальцами, а… Не стоит об этом думать!       К парфюму примешивался различимый теперь запах его кожи, едва заметная нотка пота — ещё бы, в такой давке. Они стояли, заблокированные толпой, в мерно покачивающемся вагоне слишком близко, и чьё это сердце забилось быстрее — не разобрать… Рейстлин с весёлым отчаянием подумал, что готов впервые в жизни хорошенько помолиться, но не знает, о чём — чтобы он отодвинулся? Нет, чёрт. Чтобы не заметил, как его заводит эта нечаянная близость? Без шансов, раз уж ему самому очевидно, что и его незнакомца она тоже заводит. Чтобы он прижался ещё крепче?..       — Только скажи, я отодвинусь, — в этом шёпоте хотелось греться, особенно когда в нём прорезалось то же невыносимое, сладостное напряжение, которым сейчас скручивало самого Рейстлина. — Уверен, что придётся сломать для этого пару чужих костей, но…       — Обойдёмся без жертв, — шепнул Рейстлин в ответ, в беспорядок золотистых волос, и до боли прикусил губу, когда лежащая на пояснице рука прижалась ещё сильнее, сокращая и без того ничтожное расстояние, оставшееся между ними.       Толпа схлынула через пару станций вместе с попутчиком, и до своего пункта назначения Рейстлин всё пытался отдышаться — и не мог.       На следующий день в вагоне были сидячие места, но он снова встал у двери, да и попутчик даже не взглянул на сиденья. Сегодня дистанция соблюдалась безукоризненно. Только ладонь на талии — легко, деликатно. Только пальцы на плече — осторожно, невесомо…       Ещё полторы недели, третий вагон с конца, без пятнадцати восемь.       А потом Рейстлина на два дня свалила мигрень. Обидней всего было сознавать, что сам и спровоцировал — он всегда поздно ложился, а необходимость вставать рано давно отпала, но осталось желание потакать слабости. И теперь в неподъёмно тяжёлую, раскалывающуюся голову раскалённым железным прутом вонзалась не только боль, но и крайне чёткое осознание — он нарушил ритуал. Тот, кого давно пора перестать считать просто своей слабостью, ждёт впустую.       Через день перед глазами ещё мерцало порой тошнотворно, но прут в виске уменьшился до размеров гвоздя, и без пятнадцати восемь, в третьем вагоне с конца, Рейстлин ждал.       Нарушение ритуалов не приводит обычно ни к чему хорошему, но может быть, в этот раз непреложный закон всё же не сработает? Пусть даже леди с вязанием, ещё одна вечная попутчица, будто смотрела на него с разочарованием и укоризной.       Он шагнул в вагон на знакомой станции в последний момент, когда надежда уже почти погасла, и в синих глазах, когда взгляды встретились, заплескалась и тревога, и обида. Но облегчение было ярче всего.       Он встал напротив, привычно:       — Думал, больше тебя не увижу.       — Я здесь.       — Ты здесь, — он вытащил смартфон. — И теперь скажешь мне своё имя, телефон, адрес…       — Знаешь, у меня и пейджер древний где-то завалялся. Ты сам-то представишься?       — Номер пейджера тоже давай! У меня такого старья не водится, но в обмен предлагаю свои соцсети.       — Хорошая сделка, идёт!       …       О свидании всё равно договорились сразу, пусть и удавалось вне метро пересечься не так скоро, как хотелось бы — лишь через три дня.       — Наконец-то!       Чемпионат мира закончился и увёз с собой, казалось, не только футбольных фанатов, но и половину населения города — их так и оставалось всю дорогу трое на весь вагон.       — Простите? — переспросил Гилтиас озадаченно, отвлекаясь от телефона на отложившую вязание пожилую леди.       — Вы бы ещё пару лет покатались молча! Ох, молодёжь, совсем время не цените…       Гил покраснел, Рейстлин усмехнулся:       — Знаете, вы абсолютно правы. Но мы исправимся.       Он был уверен, что оставшиеся до свидания дни они будут особенно высоко ценить по утрам, без пятнадцати восемь, в третьем вагоне с конца.