The Growing/Растущий

«Это конец света, каким мы его знаем, и я чувствую себя хорошо». 1 Таверна тускло освещена, уютна и слабо пахнет древесным дымом и вечнозелёными. До Рождества ещё шесть недель, но, тем не менее, она украшена веточками сосны и весело мигающими огнями, которые гоняются по стенам и стропилам в бесконечной гонке. В знак уважения к уносимому шторму снаружи, таверна почти пуста. Две пары медленно двигаются по маленькому танцполу, пока Рэнди Тревис напевает из джука о стариках, говорящих о погоде. В дальней части, где длинный боевой шрам встречает заднюю стенку, сидит бармен и перелистывает большим пальцем старый выпуск ≪Детективных триллеров≫, медвежий человек с густой бородой большим пальцем неосознанно ласкает почти обнажённую грудь лисицы на собачьем поводке. Почти прямо напротив него старый беззубый кодер, возившийся с чашками, приподнимает голову и смотрит на него скептически, глядя сквозь пожелтевшие слезящиеся глаза. — Включи телевидение, Гарри, — проговаривает он, работая беззубым ртом, — хочу посмотреть игру. Бармен закатывает глаза и опускает журнал, чтобы ослепить старика. — Это среда, ты старый лысак. Ты знаешь, что там нет игры. — Включи это в любом случае. Чёрт побери, у меня кровь из ушей. Вздохнув, Гарри бросает свой журнал в бар и встаёт, вытирая руки о свои слишком узкие джинсы. Поднявшись, он поворачивает ручку на древнем телевизоре, стоящем на полке над висящими бокалами, которые никогда не используются. Телевизор оживает постепенно, неохотно, показывая толстые статичные снежинки со смутным, удвоенным напоказ изображением за ними, непонятным невооруженным глазом. Едко ругаясь, Гарри поворачивает ручку канала, не получая ничего, кроме статистики по экрану. — Глупо… ванна… болты… — Подняв кулак размером с ветчину, бармен шлёпает по бокам телевизор. Изображение колеблется, затем уменьшается до крошечной точки, прежде чем полностью погаснуть. — Чёрт возьми, Клат! Я заставил себя разрушить мой чёртов телевизор. — Не заставлял тебя ничего не делать, Гарри. А теперь принеси мне ещё выпить. Знаешь, я здесь не молодею. — Прекрати хлопать дёснами, старый часовщик. Я доберусь до тебя. Гарри поворачивается и смотрит вниз на другой конец бара, где сидит одинокая фигура, сжимая почти пустую бутылку пива в одной большой руке. — Как насчёт тебя, Кода? Хочешь ещё? Фигура поднимает голову, раскрывая лицо потрясающей женщины, чьи длинные тёмные волосы проходят мимо плеч её тряпок. Её улыбка ослепляет бармена, когда она медленно качает головой. — Нет, спасибо, Гарри. Это хорошо. Хрюкает и отворачивается, больше для того, чтобы замедлить его скачущее сердце, чем что-либо ещё. Он никогда не уверен, почему он задаёт один и тот же вопрос неделю за неделей, поскольку он уже знает, что получит один и тот же ответ. Дакота Риверс так же уверена, как часы, приходя каждую среду вечером, под дождём или под солнцем, оставаясь достаточно долго, чтобы выпить одно пиво, оставить большие чаевые и возвратиться домой. Одинокая и тихая женщина, она никогда не предлагает много возможностей для разговора, но в те редкие ночи, когда алкоголь и тестостерон плохо смешиваются, она всегда рядом с сильными руками и бездумным взглядом, который останавливает большинство нерождённых боёв. Может быть, он спрашивает по этой причине, или, может быть, он просто видит одну из её нечастых улыбок. Улыбок, которые всегда заставляют его кишки трепетать, словно бабочка попала в его живот, изо всех сил пытающаяся выбраться. Глубоко вздохнув, он протягивает руку под бар и достаёт полную бутылку Дикой Турции, любимого напитка Старого Клута. Когда он ломает запечатку, телевизор снова включается с громким звуком, пугая ещё несколькими седыми волосами. — Что за чёрт? Снег на мгновение заслоняет экран, а затем внезапно исчезает, раскрывая лицо мальчика-подростка. — Это ребёнок Кэла Мартина, не так ли? — Гарри никого не спрашивает. — Какого чёрта он делает по телевизору? Лицо мальчика побито и окровавлено, а несколько нетронутых участков белы, как мел. Его глаза — широкие блюдца, раскрывающие душу, очень близки к безумию. — Беги! — кричит он в камеру, тело дрожит, как будто он держит провод под напряжением. — Убирайся отсюда! Они убивают всех! Они… о, боже… беги!!! Затем он смотрит в камеру, и его глаза расширяются ещё больше. Его губы изгибаются и напрягаются в ужасе, и из самого его существа доносится высокий, затаивший дыхание, крик. Он поворачивается и, спотыкаясь, делает несколько шагов, прежде чем рука попадает в зону действия камеры и дёргает его назад за его длинные, жирные волосы. Крик продолжается и продолжается до тех пор, пока он внезапно не заканчивается, когда другая рука присоединяется к первой и легко ломает его шею. Звук громкий, как выстрел из винтовки, и, кажется, отдаётся эхом в неожиданно тихом воздухе бара. — Иисус-Христос, — дышит Гарри, когда безжизненное тело мальчика безразлично падает на землю. Руки отступают, затем вновь появляются, на этот раз прикреплённые к телу высокого, широкоплечего мужчины. Мужчина поворачивается, смотрит в камеру и улыбается. Картина снова становится снежной, как яблоко Адама, стирая всё, кроме тонкой серебряной полосы, лежащей прямо над улыбающимся убийцей. Тишина снова нарушается, на этот раз от звука взрывающегося стакана с бутылкой виски Гарри, держащим капли на своих нервных пальцах, чтобы разбиться об пол. Жидкость шипит и пенится, затем замолкает. Дакота восстанавливается первой и свисает через стойку, пока не оказывается напротив ошеломлённого бармена. — Гарри? Когда он не отвечает, она пытается снова. — Гарри? Он наконец поворачивается, и когда он это делает, его лицо жутко напоминает теперь мёртвого мальчика. — Это было…?  — Да.  — Но как…? Дакота качает головой. — Я не знаю. Но я постараюсь выяснить.  — Что ты собираешься делать? Дакота глубоко вздыхает, затем медленно выдыхает. — Во-первых, я собираюсь проверить свою семью. Глаза Гарри расширяются. — Твоя семья? Они не…? — Нет, но некоторые из их соседей так делают, и если то, что говорил этот ребёнок, правда… — О, Боже. Рука Дакоты протягивается и ухватывает за локоть Гарри, не давая ему упасть на пол. — Гарри, послушай меня. Мы ещё не уверены, что происходит, и да, это выглядит чертовски плохо, но ты не можешь паниковать, хорошо? Ты должен держать голову прямо. Сойти с ума или потерять сознание никому не поможет, меньше всего тебе самому. Глядя в его сияющие глаза, Дакота не совсем уверена, что, если вообще что-то происходит, проходит, но ей становится немного лучше, когда она чувствует, что тело под её рукой слегка напрягается. Она осторожно отпускает его, готовая схватить его, если покажется, что он снова падает. — С тобой всё в порядке? Гарри фыркает. — Нет. Но я полагаю, что так и должно быть, а? — Он смотрит на неё с таким выражением голой просьбы, что её внутренности извиваются глубоко внутри. — Что я буду делать, Кода? Что любой из нас собирается сделать… если то, что он сказал, правда… Дакота смотрит через плечо. Таверна теперь пуста, за исключением Клута, который потерял сознание на полу — пьяный или в шоке, она не знает, и ей всё равно. — У тебя тут есть детская кроватка? — Да, но что…? — Послушай, это самое безопасное место, где ты можешь сейчас быть. Тут нет окон, а двери сплошные. Просто плотно закройся, оставайся сзади, и никому не позволяй входить в числе тех, кого ты не знаешь лично, хорошо? Как только я позабочусь о том, чтобы моя семья была в безопасности, я постараюсь вернуться сюда с той информацией, которая у меня есть. — Она вздыхает. — Я знаю, что это немного, но это лучшее, что я могу предложить прямо сейчас. Гарри медленно кивает. — Хорошо, Кода. Я могу это сделать. Дакота слегка улыбается ему. — Хорошо. Я вернусь, как только смогу. Убедись, что ты заперся в ту же минуту, когда я ухожу, и помни: никому не открывай дверь, неважно, что они скажут, если ты их хорошо не знаешь, хорошо? — Да, хорошо. — Успокойся, Гарри. Я скоро вернусь. Выйдя в шторм, Дакота ждёт, пока она не услышит надёжно замок, затем направляется к своему грузовику. Это последний раз, когда она видит Гарри живым. 2 Карабкаясь вокруг своего таунхауса, Кирстен быстро бросает столько вещей, сколько может, в сумку. Её компьютер и другое оборудование уже упаковано в её внедорожник, и всё, что ей теперь нужно сделать, это захватить одежду, которая разбросана по всему дому. Она слушает крики сирен, которые звучат так, как будто город обрушивается вокруг неё. Она знает, что ей нужно быстро уходить. Когда она берёт тяжёлое пальто со стойки у двери, она наказывает себя за то, что не успела ничего приготовить раньше. У неё было плохое предчувствие в течение нескольких месяцев, и теперь она знает, что всё время была права. Аккуратно открыв дверь, она выглядывает наружу, чтобы убедиться, что в этом районе никого нет. Удовлетворённая тем, что это безопасно, она выходит наружу, бежит изо всех сил к своему внедорожнику. Когда она вставляет ключ в замок, раздаётся звук быстрой стрельбы. — О, дерьмо! — Адреналин течёт по её телу, когда она умудряется разблокировать внедорожник и забраться внутрь. — Я должна уехать отсюда. Она сидит очень тихо, слегка пригнувшись под приборной панелью, и наблюдает, как проезжают две полицейские машины со сверкающими огнями и сиренами. Глубоко вздохнув, Кирстен заводит внедорожник и выезжает из назначенного ей места для парковки, зная, что никогда больше не увидит место, которое она называет домом. Она знает, что этот образ навсегда сгорит в её разуме, когда день её мира закончится. Едва медленно двигаясь по улице, она старается выглядеть как можно более нормальной, как будто что-то можно назвать нормальным. Последнее, что она хочет сделать, это привлечь внимание к себе. Удаляться от города — единственная надежда, которая у неё есть, и она это знает. Повернув налево на менее используемую улицу, которая является — или была раньше — в основном малым бизнесом, она надеется, что она не позволит ей попасть в жилые районы и, возможно, в их датчики. Она слышит больше сирен и что-то, похожее на приглушённый треск. Её нога слегка давит на акселератор, когда она понимает, что это, вероятно, стрельба. С заднего сиденья рычат, и большой немецкий Шепард поднимает свою массивную голову, опираясь на спинку сиденья Кирстен. — Полегче, Азимов. Всё хорошо, мальчик. Мы чертовски уходим от Доджа. Собака перелезает через заднее сиденье и занимает своё обычное место на переднем сиденье напротив своего любимого человека. Кирстен протягивает руку и даёт ему почёсывание по голове. Это простое действие заставляет её чувствовать себя лучше, чем за несколько недель. ≪Месяцев, если честно, Кирстен. Ты знала, что это должно было случиться. Ты знала это давно. Может быть, с самого начала≫. — Мы будем в порядке, мальчик. Я обещаю. Является ли это обещание для него или для неё, она не знает, но звук её собственного голоса успокаивает её. Она внимательно смотрит вокруг, замечая, что улицы сейчас пустынны. Некогда процветающее, оживлённое сообщество превратилось в город-призрак за считанные часы. Иисус, спаси эту грешницу сейчас и в час её смерти. Аминь. Она не особо религиозный человек, соглашающийся в основном с наименованием «опиум для масс», но катехизис начальной школы сообщает о своём присутствии в самые неожиданные моменты, и она не может сэкономить время, чтобы расспросить его прямо сейчас. Азимов вздыхает и ложится на сиденье, казалось бы, не обеспокоенный нервозностью Кирстен. Когда она делает ещё один поворот, набирая скорость, чтобы обойти большой жилой комплекс, Азимов поднимает голову и начинает всерьёз рычать. Она смотрит на него, когда он смотрит в окно и лает как сумасшедший. Внезапно внедорожник с чем-то ударяется, и голова Кирстен дёргается, когда человек, окровавленный и избитый, катится по капоту. Он всё ещё жив, испуган и явно бежит за своей жизнью. — Помогите мне! — кричит он, стуча рукой по ветровому стеклу. — Ради Бога, пожалуйста, помогите мне! Кирстен хлопает тормозами, заставляя человека скользить, хотя ему удаётся повиснуть, схватив дворники лобового стекла. Лай Азимова усиливается, и она знает, что ей нужно делать. Посмотрев человеку прямо в глаза, она говорит: — Извините. Отбросив внедорожник задним ходом, она быстро отступает. Сила ускорения выбрасывает человека с капота и на землю. Ударившись, она мчится мимо него. Глядя в зеркало заднего вида, она видит троих, приближающихся к нему, один из которых направил винтовку на его голову. Взрыв, кажется, следует за ней, её вина, показанная для всех в звуке Долби, и она ускоряется, направляясь к автостраде, которая уведёт её от этого безумия. 3 Грузовик Дакоты, десятилетний участник кампании, который был с ней с тех пор, как она научилась водить, рычит низко и уверенно движется по упакованному и уносящему снегу, покрывающему дороги. Звук грохочущих цепей, прорезающих ледяной участок земли, можно услышать даже при сильном ветре. В этой части Южной Дакоты, где расстояния между соседями часто измеряются в милях, а не в ярдах или футах, она знает, что, по крайней мере, в оптимальных условиях ей понадобится полчаса, чтобы добраться до дома её родителей. С метелью более вероятная оценка — минимум сорок пять минут. Она впивается взглядом в радиопередатчик своей приборной панели, слушая, как статично, очень похоже на то, что было по телевизору, шипит на неё. Это единственный ответ на её постоянные звонки. У её родителей есть большая базовая единица в их доме, а её младший брат, Вашингтон, является абсолютным радио-злодеем и находится в трёх шагах от него. — Вам, ублюдки, лучше не причинять вреда моей семье, иначе я разорву вас голыми руками. Это довольно бессильно, поскольку угрозы идут, но часть её чувствует себя лучше от того, что сказала это. Не удосужившись подать сигнал, она делает левый поворот, ведущий её на улицу своих родителей, надеясь, что время всё ещё на её стороне. 4 Проехав два часа, Кирстен, наконец, чувствует, что может сбавить скорость и немного подышать. Её маршрут увёз её с автострады на две магистрали, менее часто используемые и в некоторых местах совершенно пустынные. Выйдя на широкое место на дороге, она сажает внедорожник и делает глубокий вдох, медленно выдыхая. Азимов садится и смотрит на неё, его язык высунулся изо рта, а уши полностью оживились. — Спорим, тебе нужен перерыв, донча? — Она кивает и гладит его. — Хорошо, но сделай это быстро. Выйдя из внедорожника и обойдя переднюю часть, она видит пятна крови на решётке. Чувствуя себя немного больной, она протягивает руку и хватает ручку пассажирской двери, чтобы выпустить собаку. Азимов быстро начинает искать подходящее место для дела. Кирстен опирается на внедорожник и делает ещё один глубокий глоток воздуха. Глядя в ночное небо, обычное, знакомое мерцание звёзд даёт ей ложное чувство безопасности. — Боже, — вздыхает она, отводя взгляд и обнаруживая, что Азимов сидит перед ней, терпеливо ожидая. — Ну, приятель, это только мы, и я думаю, что так будет некоторое время. Мы должны прилечь, пока я пытаюсь выяснить, как, чёрт возьми, остановить этот чёртов ужасный беспорядок. Внезапно весь адреналин, который проходил через её тело во время её безумного побега из города, исчез, просачиваясь от неё, как вода через сито. Наступает жестокое, мучительное истощение, и она зевает, челюсть трещит от силы этого. Азимов смотрит на неё и скулит. — Сегодня, приятель, мы спим в грузовике. Завтра мы направляемся в учреждение и пытаемся получить ответы на некоторые вопросы. Звучит хорошо для тебя? Его ответ — мягкая кожа и счастливый хвост, и она даёт ему приятное почёсывание за ушами. Оба заползают в кузов внедорожника. Кирстен положила голову на подушку, которая была у неё с начальной школы, и Азимов прижимается к ней своим тёплым телом, прижимаясь вплотную и издавая довольные собачьи звуки, когда его глаза медленно закрываются. Прежде чем она почувствует себя в полной безопасности, Кирстен достаёт сумку и достаёт пистолет. Она знает, что это, вероятно, не остановит их, но она знает, что если её цель хороша, это немного замедлит их. ≪Спать. Мне нужно поспать. Утром всё будет лучше≫. 5 Дакота оставляет мотор включённым, а огни горят, когда она спрыгивает со своего грузовика и направляется к входной двери. Горит свет, вероятно, спасая её жизнь, поскольку она может видеть, как ствол винтовки высовывается из одного из передних окон за несколько секунд до того, как он погас, и пуля пронзила воздух там, где она не была на долю секунды раньше. — Кто там? — раздался дрожащий голос молодого человека, оказавшегося в затруднительном положении в период полового созревания и террора. — Чёрт возьми, Феникс, это ты, Губер? — Кода? — Да, это я. Теперь ты хочешь убрать этот пистолет, прежде чем оторвать мне голову? — Сожалею. Дакота делает не более двух шагов к крыльцу, когда дверь распахивается, и её мать, невысокая коренастая женщина, выбегает в снег, её руки распахиваются. — Дакота! Моя дочь, ты дома! Я так волновалась. Младшая женщина берёт свою мать на руки и возвращает сокрушительные объятия, охлаждённые пальцы нежно поглаживают густые чёрные волосы с серебряной нитью, завязанные в толстую косу. — Я дома, мама. Всё хорошо, я дома. Через мгновение она отстраняется, большие руки опускаются на широкие плечи её матери. — Пойдём внутрь. Здесь холодно. — Но твой грузовик… — Оставьте это сейчас так. Нам нужно поговорить. Войдя в огромное ранчо, она сразу же утешается звуками и запахами дома, места, которое она посетила за последние пять лет. Её братья и сёстры, семеро из этой группы, окружают её плотным прессом, обнимая, трогая и разговаривая одновременно. Дакота, наконец, вырывает руки и держит их в жесте спокойствия. — Один за раз. Один за раз. Они смотрят на неё с сияющими, обнадёживающими лицами. Хотя она родилась только третьей, она всегда была их роком, и их любовь к ней безгранична. В свою очередь, она отчаянно предана им, как медведица, защищающая своих новорождённых детёнышей. Осматривая комнату, она замечает, что два члена семьи явно отсутствуют. — Где отец? И Такома? — Они оба на ранчо Григория. Кимберли позвала на помощь. Я не могла её понять, и она повесила трубку, прежде чем я смогла понять, что случилось. Твой отец и брат выехали туда. Дакота застывает. — Как давно? Мать смотрит на часы. — Не более десяти или пятнадцати минут назад. В шторм они, вероятно, только что добрались. — Она протянула руку и крепко сжала руку дочери. — Дакота, что происходит? Это не вопрос, и все это понимают. — Хотела бы я сказать тебе, мама, но я просто не знаю. Что-то происходит, что-то большое, я думаю, но мне нужно больше информации для продолжения. — Я не приму этого, Дакота, — отвечает её мать, глубокие чёрные глаза сверкают светом, который она знает слишком хорошо. Дакота слегка улыбается и кладёт нежно руку на руку матери. — Тебе придётся, мама, хотя бы ненадолго. Мне нужно добраться до отца и Такомы. — Они в опасности? Дакота обдумывает ложь, но, в конце концов, просто не может заставить себя сделать это. — Я не знаю, — тихо говорит она. Её мать немедленно отпускает её руку, отступая на шаг. — Тогда я отпущу это. На данный момент. Делай то, что тебе нужно, и верни их обоих в целости и сохранности. — Я сделаю всё возможное. Улыбаясь, её мать опускает голову для поцелуя, затем отпускает её. — Я знаю, что ты будешь. Поворачиваясь, чтобы уйти, Дакота удивляется, когда маленькая ракета — в форме её младшего брата — запускается в её объятия. — Я хочу пойти с тобой, Кода! Можно мне, пожалуйста? Она близко обнимает десятилетнего напротив неё, вдыхая его аромат молодого мальчика. — Ты не можешь влиться. Не в этот раз. — Но я хочу! Пожалуйста? — Он произносит последнее слово и смотрит на неё большими умоляющими глазами. — Пожалуйста? — Вашингтон. Молодой мальчик напрягается в объятиях сестры при звуке голоса матери. — Мойся, ты мне нужен здесь, чтобы управлять ЦБ. Ты единственный, кто знает, как работать, чёрт возьми, верно? Вашингтон неохотно кивает. — И если мне понадобится помощь с отцом и Такомой, кому, ты думаешь, я позвоню. — Мне? — Конечно, тебе. Ты единственный, на кого я могу рассчитывать с этим, и ты это знаешь. Мальчик улыбается, его узкая грудь распухает от гордости. — Я не подведу тебя, Кода. Ухмыляясь, Дакота отпускает своего брата и ударяет его сзади, что вызывает визг и злобу. — Увидимся позже, ребята. С маханием и улыбкой Дакота ушла. 6 Утреннее солнце светит через небольшое окно в заднюю часть внедорожника и прямо в медленно просыпающиеся глаза Кирстен. Зевая, она переворачивается, чтобы почувствовать перегиб в шее. — Ну, это не моя водяная постель, это точно. — Подняв голову, она смотрит на своего пушистого спутника. — Ты в порядке, Ази? Злые клыки светятся в утреннем свете, когда Азимов отвечает ей здоровым зевком. Свернув в сидячее положение, она берёт атлас из-под большой стопки своих вещей и открывает его на нужной странице. — Хорошо, мальчик, — комментирует она совершенно незаинтересованному Азимову, — вот где мы сейчас… — Она быстро переворачивает страницы и снова останавливается. — А это то, где мы должны быть. Около шестнадцати сотен миль, дай или возьми несколько. Чёрт. Это будет сложнее, чем я думала, мальчик. — Выдохнув, она проводит рукой по спутанным волосам. — Ну, мама всегда говорила мне, чтобы я смотрела на светлую сторону, верно? Может быть, всё станет лучше, когда мы двинемся на запад. Она знает, что шутит. Они повсюду, и никто не в безопасности. Даже её родители, которых она знает глубоко в своём сердце, мертвы. У них было три таких монстра в их доме, и они так и не смогли понять просьбу Кирстен избавиться от них. Она не могла заставить их понять, что она знала. Не было никакого способа заставить кого-либо поверить в это. Она помнит, как её мать ухаживала за розарием, а её отец подстригал живые изгороди, и что она считает почти идеалистическим способом взросления. Она была и единственным ребёнком с умными, образованными и достаточно обеспеченными родителями, которые поощряли её, оказывая ей всю необходимую поддержку, чтобы идти своим путём, каким бы он ни был. Она понимает, что в конце концов ей придётся поехать в Джорджию, чтобы узнать, живы ли они, но непрерывный звонок телефона её родителей дал ей все ответы, которые ей действительно нужны. Бросив атлас вперёд, она заползает на водительское место и смотрит на Азимова. — Ты не хочешь водить? Собака извивается на своём месте и откидывает голову, чтобы немного поспать. — Не думаю, что так. Запустив внедорожник, она выезжает на дорогу и поворачивает налево к месту назначения. 7 Она хорошо знает дороги между двумя ранчо, и, прежде чем прошло слишком много времени, Дакота припарковала свой грузовик за большим количеством снега, выключив свет, выключив двигатель, чтобы замолчать. Она может видеть большое, крепкое тело своего отца, прислонённое к другому сугробу с видом на долину, где стоит ранчо, раскинувшееся, как загорающая собака. Она дважды низко кричит, используя звонок, услышанный от того же человека, прислонённого к сугробу. Слегка подняв руку, она движется вперёд, стараясь держать голову ниже уровня берега. Через несколько секунд она осторожно расположилась рядом со своим отцом, чей размер не превышает её собственный немалый рост, будучи парой дюймов выше шести футов без сапог. Её старший брат Такома стоит на её другой стороне. Он разделяет рост своего отца, но не обхватывает его, вместо этого он спортивного телосложения, которое в моде в немногих ночных клубах по всему городу. Женщины, себе, буквально падают, пытаясь привлечь его внимание. К несчастью для них, он такой же весёлый, как и шляпа старого папы. Тем не менее, он не против внимания. Это источник большого дразнения в доме Риверс. — Привет, — шепчет Дакота им обоим. Они отвечают молчаливыми кивками. Оба вооружены. Её отец несёт винтовку «Чёрная тень» от Винчестера, а её брат — дробовик с боевым насосом «Чёрная тень». Чувствуя холодный укус даже через несколько слоёв одежды, она слегка приподнимает голову так, что её глаза смотрят поверх берега. То, что она видит, заставляет её челюсть напрягаться, мышцы сгибаются и прыгают. Ян МакГрегор, большой, блефующий и добрый шотландец, лежит мёртвым, наполовину от своего большого крыльца, его широкие глаза тупо смотрят в любую вечность, существующую для него. Двое его взрослых сыновей, привязанные друг к другу, лежат, как их отец, рядом с Ианом, ужасной троицей. Дакота знает их всех с тех пор, как она была в колыбели, и вид их безжизненных тел извивается глубоко внутри её кишок. Её лицо также искривляется, превращаясь в гримасу, которую она не замечает. Дверь в дом раздроблена на растопку, и если она прислушается достаточно усердно, она может услышать слабые звуки крика над воем ветра. — Сколько? — спрашивает она отца. — Я не знаю, — отвечает он, перекладывая упакованную тяжёлую массу на снег и лёд. — Так было, когда мы пришли. Тень проходит через порог, и через мгновение высокий широкоплечий мужчина выходит на холод, держа двух кричащих молодых девушек за длинные тёмные волосы. Они стараются изо всех сил, чтобы вырваться на свободу, но человек как будто даже не замечает, что он держит их. Удары ногами, удары и удары не имеют абсолютно никакого эффекта. Он поворачивается и смотрит на дом, как будто ждёт чего-то внутри. Дакота выпускает дыхание, которое звучит как рычание и протягивает руку. Её отец охотно сдаёт пистолет. Затем она поворачивается к своему брату. — Можешь ли ты всё ещё стрелять по комарам в сотне ярдов? — Да, — отвечает Такома без гордости. — Тогда обменяйся со мной. Схватив ружьё, она меняет ружьё. Хотя он знает, что его отец держит своё оружие безупречным, он тщательно проверяет винтовку, привычка, которую он не терял со времён своей армии, казалось бы, целую жизнь назад. Удовлетворённый, он кивает ей, приподняв брови. — Хорошо. Когда я говорю «иди», я хочу, чтобы ты его подгонял. Плечо, рука, это не имеет значения. Просто не бей этих девушек. — Но… — Послушай меня, Так, потому что у нас мало времени. Просто привлеки его внимание. Заставь его повернуть, может, немного ослабить хватку, хорошо? — Если ты так говоришь, сестрёнка. — Я делаю. Такома смотрит на своего отца, который кивает. Он кивает в ответ. — Ладно. Я готов. Сняв перчатки, Дакота сгибает пальцы, затем ослабляет их вокруг действия дробовика. — Хорошо. Готов? Иди! Такома поднимается в позе идеального стрелка и отпускает спусковой крючок. Звук стрельбы из винтовки практически не имеет значения, но пуля попадает в цель, и человек вращается. Две девушки спотыкаются, всё ещё привязанные к этому человеку своими волосами. Обе кричат в агонии. Дакота готова и вскакивает на ноги с дробовиком. — Отпусти их, ублюдок! Последнее слово висит в воздухе, но через доли секунды его уничтожает огромный рёв выстрелов из дробовика. Большая часть лица человека исчезает, и он падает на снег. — Кэти! Келли! БЕГИТЕ!!! Они стараются, но они всё ещё в неумолимой хватке рук мужчины. Крича от ужаса, они наконец-то находят в себе силы отстраниться, оставляя позади немалые куски рыжих и золотых волос. — БЕГИТЕ!!! Дакота начинает продвигаться вперёд, и наготове прицел дробовика. Погружаясь в глубокий снежный покров с каждым шагом, её походка медленная и грохочущая. Всё кажется необычайно ярким, когда она движется вперёд, не спуская глаз с упавшего незнакомца. Хотя на самом деле он не чужой. Мгновение спустя второй человек бросается наружу. Он вооружён ≪узи≫, который он немедленно запускает, распыляя пули по всему комплексу. Дакота падает в снег слишком поздно. Она может чувствовать раскалённую боль от её бока. Она не знает, как сильно ей больно, но её тело на мгновение замерзает, ошеломлено, и она теряет контроль над пистолетом. — Дерьмо! — Дакота!!! Она может слышать крики своего отца и брата, но звук яростного огня Такомы заглушает шум стрельбы ≪узи≫ снова и снова. — Оставайся! Она думает, что кричит, но звук — это только вздох. Она изо всех сил пытается двигаться, но снег имеет её кокон, и её тело всё ещё не готово работать так, как должно. Длинные пальцы, покрасневшие и потрескавшиеся от ледяного снега и сильного ветра, отчаянно борются за пистолет, который она потеряла. — ДАКОТА!!! Обстрелом обмениваются над её головой. ≪Это звучит как зона военных действий, и в некотором смысле, — размышляет она, — это именно то, что есть≫. Она знает, что её отец и брат скованы огнём ≪узи≫. Выступать вперёд было бы самоубийством, но она также знает, что любой из них охотно рискнёт своей жизнью ради неё. И она сделает то же самое, не задумываясь. — Дорогой Бог, пусть они будут в безопасности. Пожалуйста, позволь им быть в безопасности. Если я умру, хорошо. Просто… не принимай их тоже, хорошо? В заключении! Удачно кладёт свою руку на путь своего ружья, и со спастической, зажимной рукояткой она тащит его сквозь снег, чтобы прижать к своей груди. Она не может действительно чувствовать это; её руки — глыбы дерева, но её палец находит спусковой крючок чистым инстинктом, и она ждёт, глаза открыты к тому, что ждёт её судьба. Она слышит шаги и знает, что они идут не в том направлении. Её и без того напряжённое тело напрягается ещё сильнее, в результате чего из её раны льётся свежая кровь, окрашивая снег в яркий красный цвет. Снежный конус, кто-нибудь? Виселица юмора появляется вовремя, как всегда. Лицо и дуло ≪узи≫ одновременно появляются в ограниченном поле зрения Дакоты. Лицо совершенно пустое; никакие эмоции не могут быть прочитаны в этих сияющих, бездушных глазах. Она видит, как он колеблется, и это всё, что нужно её телу. Подняв дуло ружья, она нажимает на курок. — Ешь дерьмо, ублюдок! Сила взрыва сбивает его с ног, и она заставляет своё тело свернуться в сидячую и, наконец, стоячую позицию. Она на мгновение покачивается, затем уверенно идёт к склонной фигуре, лежащей на глубоком снегу. Она может чувствовать, что её семья быстро укрывается, но это то, что она должна сделать для себя. Белые зубы вспыхивают в улыбке волка, и она направляет пистолет вниз. — Умри, жалкий, вонючий кусок дерьма. Нажатие на курок, и лицо полностью стёрто. Насос действует, и она приставляет дуло к плечевому суставу. Ещё один взрыв, и рука распадается с плеча. Третий взрыв берёт вторую руку. Наконец, довольная, она немного расслабляется, всё ещё глядя на изуродованную фигуру на снегу. Тёплая рука сжимает её плечо, и она поворачивает голову, чтобы посмотреть на обеспокоенное лицо своего отца. — Я буду в порядке. Ребята, вы в порядке? — Это была стрельба, сестрёнка, — с улыбкой отмечает Такома. Затем он замечает кровь на её рубашке, и его улыбка исчезает. — Чёрт, Кода, тебя разорвали. — Я буду жить, — сухо отвечает она, хотя теперь, когда бой окончен, её боль начинает появляться. — Нам нужно подойти к дому и посмотреть, жив ли кто-нибудь ещё. Протягивая руку, её отец берёт ≪узи≫, затем выпрямляется. — Твой брат и я позаботимся об этом. Ты просто возвращайся к своему грузовику и жди нас там. Несмотря на то, что прошло много лет с детства Дакоты, она знает приказ и слышно кивает. — Да, сэр. Редкий намёк на улыбку пересекает красивое лицо её отца. — Ты хорошо справилась, дочь. Я горжусь. Забавно, даже после всех этих лет, как хорошо, что он всё ещё заставляет её чувствовать. Несмотря на это, когда она смотрит, как её отец и брат входят в дом, она сопротивляется возвращению в тепло своего грузовика. Прижав твёрдо руку к своей ране, чтобы помочь остановить вялое кровотечение, она смотрит на свою ручную работу. Фигура дёргается. Ноги двигаются медленно, как собака, мечтающая о погоне за бабочками. Эта жестокая улыбка снова появляется, но она не поднимает пистолет. Ещё нет. Ещё нет. — Я, возможно, не смогу убить тебя, ублюдок, но я могу быть уверена, что ты больше никому не причинишь вреда. 8 (Лондонский мост разваливается…) Питер Вестерхаус, будучи самым богатым человеком в мире, вряд ли является вашей типичной породой. По крайней мере, ваша типичная порода до эпохи Microsoft, когда стандарт мультимиллиардеров изменился навсегда. С его небольшим, тощим телом и лицом со здоровым извержением прыщей, лучше подходящим для подросткового возраста, у которого перехватило дыхание более трёх десятилетий назад, Питер имеет меньше общего с баронами-разбойниками и стальными магнатами, чем курица с зубной щёткой. Но даже с испачканной едой одеждой и резким запахом — он принимает ванну два раза в месяц, если ему это нужно или нет — его могли бы принять современники, если бы он не был таким чертовски странным. Эксцентричный. Это слово, которое они используют в эти дни. — Или это слово они использовали? Имеет ли это значение, Стэн? — Нет, Джонни. Не имеет значения вообще. Уже нет. — Правильно, Стэнол, приятель. Ты прав. (…потерпеть неудачу…) Тем не менее, вундеркинд, который пронёсся через Гарвард в пятнадцать лет, а затем отдался попробоваться в MIT — пока он не заскучал за три месяца и не стал опережать профессоров — имеет мало сходства с человеком, который теперь владеет крупнейшей корпорацией в мире. (…потерпеть неудачу…) Питер сидит в своём мегалитическом кабинете. Офис, который настолько переполнен новейшими компьютерными аппаратными средствами и программным обеспечением наносекундной длительности, что выглядит как кабина некоего фантастически футуристического летательного аппарата, а не укромного ореха и тиковых образцов его современников. ≪Современники? Какие современники? Ха! Ха! Ха! ≫ На столе перед ним стоит огромный монитор размером с киноэкран. Монитор тёмный, за исключением жуткой бесконечной полосы прокрутки внизу. На самом деле это безобидная маленькая группа. Не отличается от того, что прокручивается под картинкой на CNN или MSNBC и объявляет спортивные результаты, закрытие фондового рынка и погоду, в то время как какой-то корреспондент в какой-то далёкой стране весело рассказывает о последних числах погибших в той или иной войне. — Я не буду смотреть. Я не буду, и ты не сможешь меня заставить. — Конечно, Стэнли, старый спорт! Посмотри, посмотри. Просто немного глянь. Давай. Ты знаешь, что хочешь. — Заткнись, Джонни. Я не хочу смотреть. — Давай…. — Нет. Если я не посмотрю, то смогу убедить себя, что это всё мечта. Просто неприятный кошмар, который со временем уйдёт. — Экстренное сообщение для тебя, Стэн. Это реальность. Здесь нет ночных кошмаров. — Ну… я могу притворяться, не так ли? — Конечно, можешь, Стэн. Я могу. Ты просто продолжай и притворяйся. Я буду здесь, когда ты вернёшься из поездки на Остров Фантазий. (…Лондонский мост разваливается…) Вращая своё кресло, Питер смотрит на пустые стены этого окна, на своё внутреннее святилище. Его тронный зал, если хотите. — Никаких неприятных туалетных шуток, пожалуйста, Джонни. — Не подумал бы об этом, Стэнли, мужик. Просто не подумал бы об этом. Он смотрит на тёмные панели, считая дырки в узлах, когда его мозг начинает последнюю гонку за гонкой, которую они называют полномасштабным безумием, съедающим себя в прекрасном и подходящем акте ауто-каннибализма. (…потерпеть неудачу…) Его тело делает то, что запрещает его разум; его ноги скользят по ковру, поворачивая стул, пока он снова не встанет вперёд. Его глаза скользят влево, затем вправо, затем снова влево, прежде чем осесть на мониторе и прокручивающейся записи в нижней части. Слова не на любом языке, который он может расшифровать. В самом деле, персонажи, проходящие мимо в своей величественной, хотя и ужасающей, процессии, настолько чужды ему — и даже какому-либо человеческому происхождению — что его мозг сжимается и извивается, пытаясь преобразовать взгляд во что-то, в чём оно может иметь смысл. Это даёт ему ослепительную головную боль. — Понимание букв не проблема, это правда, Стэнли. — Когда ты прав, Джонни, ты прав. — Это слова, которые ты должен понимать. Сообщение, если я могу быть таким тупым. — Тупой, мой друг. Притупой. — И ты уже понимаешь сообщение, не так ли, Стэнли. Сообщение так же ясно, как стекло, не так ли? (… мой…) И действительно, Питер сделал всё, что в его силах, чтобы послание исчезло. Обломки его некогда относительно аккуратного офиса неслыханное свидетельство этого факта. — Я сделал всё, что мог. Всё. Ты должен знать об этом маленьком факте, Джонни. — О, Стенли. Я, безусловно, есть. Никогда не говори, что Питер Стэнли Вестерхаус не старался изо всех сил. Несколько из его высоко секретных — и крайне незаконных — суперкомпьютеров разбиты на куски на земле, их разбитые части смотрят на него, почти злобно, словно задаваясь вопросом, что они сделали, чтобы заслужить свою судьбу. На самом деле, если посмотреть под стол, где расположен сетевой фильтр, можно заметить, что штекер монитора покинул своё безопасное убежище. Так же как и штекер к компьютеру, в данный момент транслирующему проклятое сообщение прокрутки. — И ещё… — И всё же… Это всегда возвращается к этому, не так ли, Стэнли. И всё же… Если они когда-нибудь напишут о тебе книгу, старый сошник, выбьют эту фразу «Иисус плакал» для краткости, не так ли? … (…справедливо…) Хотя это правда. То, что говорят ему голоса в его голове, слишком верно. Всё, что ему нужно сделать, чтобы доказать этот факт, — это поднять глаза, ну, скажем, на десять градусов, и нацелиться на два десятка или около того телевизионных экранов, вещающих со всех уголков земного шара. Они показывают одно и то же снова и снова. Сцены из какого-то постапокалиптического кошмара, который он создал, просто сказав «да» вместо «нет». — О, Боже! Что я сделал??? … (…леди.) Из угла его тихого кабинета раздаётся тихий звуковой сигнал, и оживает ещё один монитор. Этот показывает коридоры, ведущие к его внутренней святыне. Коридоры, которые до сих пор были пусты, как разграбленная гробница. — Они идут за тобой, малыш. — Я знаю. Я знаю! Чёрт возьми, я ЗНАЮ!!! Добравшись до своего ящика, Питер достаёт толстый пистолет, которым ему никогда не приходилось пользоваться. Он снова крутит своё кресло, пока не сталкивается с единственной дверью в офисе. Пистолет безвольно лежит у него на коленях. — Ах да, это сработает. Вроде как стрелять дождём в цветок. Ты сделал их почти неразрушимыми, малыш, сошник. Всю часть плана, помнишь? — Трахнутый план! Он никогда не покинет этот офис живым, он это знает. И с осознанием приходит чувство почти счастливого облегчения. Ирония быть убитым его собственными творениями не теряется на нём. На самом деле, это кажется довольно подходящим наказанием за то, что он сделал. — Но всё равно… — О, мы снова вернёмся к этому? — Заткнись, Джонни. Просто заткнись. … — Я забыл что-то. Я знаю, что я есть. Быстрый взгляд на монитор безопасности показывает, что у него ещё есть время. Не много, конечно, но немного. И это некоторое начало. Он снова оглядывает свой кабинет и смотрит на свой персональный компьютер, единственный в офисе, который был ранее избавлен от ярости. Он гордо стоит на своём дополнительном столе, словно записывая свою истинную целостность за своих разбитых приятелей. — Это оно! Вытащив своё тело из кресла, он спотыкается о сломанные компьютерные биты, пока не оказывается за столом, на котором установлен его компьютер. Он загружен и готов к нему. Быстрый щелчок мыши, и электронное письмо, которое он набрал ранее, расцвело на глазах. Это не большая часть письма, нет, но он думает, что в нём прописано, почему, и то, что они знают, это чертовски хорошо. Резко кивнув, он наводит указатель на кнопку «отправить всё», лишь для того, чтобы почти отменить проклятую вещь, поскольку тихий звуковой сигнал с камеры видеонаблюдения заставляет его подпрыгнуть почти на фут. Быстрый взгляд на монитор показывает коридоры, заполненные до краёв наступающими врагами. Тяжело дыша, он отшвыривает от лба пучок вязких, жирных, соломенных волос и снова смотрит на компьютер. Его глаза круглые, плоские и блестящие, глубоко посаженные в голове диски. Его руки покрыты потом и дрожат так сильно, что он снова пропускает кнопку «отправить всё». — Давай! Давай, чёрт возьми! Одна последняя попытка, и он наносит прямой удар. Адрес электронной почты исчезает, и его заменяет окно уведомления «сообщение отправлено». — О, слава Богу. Спасибо тебе, Господи! — Занимаешься небольшой религией, спортом? Там идёт твоя номинация в клубе «Атеист месяца». Не обращая внимания на голос, Питер отворачивается от компьютера и возвращается на своё место. Он поднимает пистолет и смотрит на него, как будто он может скоро отрастить крылья и улететь. — Что ты собираешься делать с этим, хмм, чемпион? Выйти в сиянии славы? С жёсткой верхней губой и весь такой гнойный? — Я не могу оставить мужчин позади, сэр. Ты иди. Я проведу Аламо для всех нас. Вива Ла США! Вива ла МИР! Теперь он слышит их, их ноги в сапогах топают почти непристойно, когда они подходят всё ближе к своей цели. (Лондонский мост разваливается…) Подняв пистолет, он направляет его на дверь. Он удивлён и рад, что его руки больше не дрожат. Внезапно влажное тепло в промежности его штанов говорит ему, что его мочевой пузырь по-другому воспринимает ситуацию, но, по крайней мере, его руки не предали его. — Преданный. Это забавное слово. Знаешь, так они тебя назовут. Предатель. Подходящая эпитафия, тебе не кажется? — Всё, чего я хотел, было принято. Не популярно. Нет, никогда. Но только что принято, ты знал? Вот почему я сделал это. Я хотел помочь. Я хотел быть любимым. Разве это не так уж плохо? … — Ну, это??!!? … Слегка вздохнув, он переключает фокус своего пистолета, поднимает его и вместо этого поворачивает дуло к виску. — Мне жаль. Я знаю, что этого недостаточно, но… за то, что оно того стоит, я… (… моя прекрасная леди)