Черный ящик

Электрические свечи тускло мерцают на стенах лаборатории, обличая широкие колбы с застылыми и теряющими в мутном спирте свой цвет препаратами. Кабуто возится с датчиками чакры: заправляет в самописец бумажную ленту, проверяет перо, и на подушечке пальца остается черный пигмент. По левую руку от него на операционном столе, раздетый по пояс, лежит Кимимаро. Он не шевелится, точно соревнуясь в неподвижности с заспиртованными обрубками тел, и только взгляд блуждает по пыльным коммуникациям, привинченным к потолку. — Я должен просто лежать? — послушно уточняет он, едва шевеля губами. — Да, пожалуйста. И выполнять мои команды. Оглянувшись на Кимимаро, Кабуто борется с едким желанием чиркнуть испачканным пальцем по белоснежному торсу. Он вытирает чернила о край полотенца и бросает его на рабочую поверхность, где уже заготовлены инструменты и пустые пробирки, затем придвигает к столу газоразрядную лампу на высоком штативе и включает ее с громким щелчком. Яркий свет обжигает Кимимаро глаза, но он не прячет их под рукой: стоически терпит, как воспитанный скальпелем мальчик, и не морщится. Его выдают белки глаз, что беспокойно шевелятся под веками, когда Кабуто наклоняет лампу еще ниже. — Прости, сейчас что-нибудь придумаю. — Он берет скомканное полотенце, складывает его вдвое и опускает на глаза Кимимаро. Этот жест походит на тот, с каким накрывают лица покойников церемониальным платком, но у Кабуто не стоит задачи умертвить Кимимаро. Напротив, он должен продлить ему жизнь. Вернее, его красивому телу, отмеченному Проклятой печатью — тремя лепестками, венчающими солнечное сплетение и расплетающимися в узор силы всякий раз, когда Кимимаро ослабляет узел чакры у себя в груди. Кабуто отводит от печати глаза — это просто клеймо, поставленное хозяином на одно из своих вместилищ. Здесь, в деревне Звука, у каждой свиньи есть такая печать: Орочимару-сама оставляет их с той же будничностью, с какой Кабуто маркирует препараты в стерильных банках. Он цепляет холодные электроды датчиков на центры чакры: лоб, горло, сердце, живот и над лобком. Теперь все готово. Кабуто надевает перчатки и включает регистратор. Разогревшись, самописцы бросаются строчить чакрограммы, пока еще упругие линии без провалов и пиков. — Мне нужно всего по одной кости. Начнем по порядку, сверху вниз. Плечо. Кожа на правом плече Кимимаро лопается, высвобождая округлую кость в розоватом налете. Выписываемые острием пера линии агрессивно топорщатся. Кабуто вытягивает кость, что отсоединяется от скелета с легкостью ломающейся ветки, и со звоном отправляет ее в подставленную цинковую емкость. Прежде, чем края разорванной кожи успевают сомкнуться, Кабуто удерживает их зажимом и берет образец хрящевой ткани. Ему даже не приходится залечивать разрыв с помощью ирьениндзюцу — он заживает сам, бесследно, не оставляя и эха на коже. Кабуто смотрит на лицо Кимимаро: тот и бровью не повел, только смочил языком сохнущие под лампой губы. Всякий раз его кеккей генкай пробуждает в Кабуто зависть напополам с восхищением. До чего удивительная способность, и ведь она дана Кимимаро задаром, по праву рождения, вместе с белыми волосами и красными точками на лбу. Кабуто тоже седой, но загадку своей седины он уже никогда не раскроет — вряд ли с цветом волос ему полагался еще и подарок судьбы в виде чудесной материнской крови, защищающей его костяным коконом и залечивающей раны в мгновение ока. Никто не излечит Кабуто, если он не излечит себя сам. — Локтевая кость. Кимимаро поднимает руку, кожа над сгибом локтя расступается, выпуская трубчатую остроконечную кость — его главное оружие. Кабуто отпиливает у самого основания и сдувает белую пудру с листовой пилы. Нервно поскрипывают регистраторы, бумажная лента стекает со столешницы, сворачиваясь валиками. — Пальцы правой руки. Кимимаро по очереди выпускает фаланги-пули из кончиков пальцев, и они гулко отскакивают от цинкового дна. — Позвоночник. Он приподнимается, придерживая на глазах полотенце, и худая спина в миг ощетинивается изогнутыми костями. Кабуто спиливает их, как наросты со ствола дерева, — кости Кимимаро крепче обычных, и ему приходится наполнять пилу чакрой, чтобы острые зубчики сумели прогрызть тугую надкостницу. Вздрогнув всем телом, Кимимаро вдруг заходится в кашле и прикрывает рот полотенцем. От беспокойного горла отсоединяется электрод, но, предугадывая движения Кабуто, Кимимаро сам перехватывает провод и возвращает его на место. Когда кашель наконец затихает, застывшее будто в недоумении перо снова бросается в пляс. — Что дальше? — хрипло спрашивает Кимимаро, щуря слезящиеся глаза, — грудь? — Да, только не напрягайся так. — Я и не напрягаюсь. Сминая в руке полотенце, которым он только что вытер очевидно окровавленный рот, Кимимаро ложится обратно на спину и резко прогибается в пояснице, точно желая заткнуть болезнь за пояс. Из грудной клетки и ребер выстреливают мощные, ослепительно белые кости. Сложенные чашей, они напоминают огромные паучьи жвала, вырастающие из человеческого туловища. Этот образ, изогнутое тело Кимимаро, который, судя по движениям кадыка, вновь сглатывает кровавую мокроту, подбрасывает Кабуто ненавистные, даже болезненные ассоциации: как он, мальчик-альбинос из клана Кагуя, лежит в такой же неестественной, но привлекательной позе, с красиво распростертыми наружу костями, и Орочимару-сама увлеченно гладит их своей бледной рукой, останавливая пальцы на острых оконечностях. Пила в руке Кабуто покрывается злым синим свечением. Это просто тело, которое Кабуто должен вылечить. Его будущее тело. Грудные кости еле помещаются в емкость, самые длинные Кабуто бросает в ящик под столом, с немытыми инструментами и ветошью. На самом деле ему и не требуется столько материала, но есть в отпиливании костей нечто увлекательное — ему так и не довелось участвовать в спаррингах с Кимимаро, только наблюдать за ним издалека. Уверенный в своей исключительности, Кимимаро не подпускал к себе никого кроме Орочимару. Пеньки от удаленных костей погружаются обратно под кожу, и Кабуто прислушивается к датчикам — именно сейчас они работают громче всего. — Думаю, на сегодня достаточно. — Кабуто убирает электроды, оставляющие на коже Кимимаро розовые круги, отключает лампу и самописцы. Впереди у него долгая ночь в расшифровке чакрограмм и изучении образцов под микроскопом. — Я дам тебе пилюли для стимуляции обращения чакры, это не лекарство, но и лишним не будет. Кимимаро спрыгивает со стола и натягивает спущенное хаори на плечи. Он перевязывает пояс-веревку, молча наблюдая, как Кабуто отрывает бумажные валики самописцев и помечает каждый из них карандашом, и наконец заговаривает: — Ты ведь точно найдешь лекарство? Кабуто встречается с ним глазами. Его раздражают этот пристальный взгляд исподлобья и скорее приказной, чем вопросительный тон, но он дежурно улыбается в ответ. — Кимимаро-кун, ты собираешься мне угрожать? Я не твой подчиненный из Пятерки Звука. Он поправляет очки, в круглых линзах мелькают огни электрических свеч. Кимимаро отводит взгляд первым, смотрит на емкость с букетом из собственных костей и отвечает уже спокойным голосом. — Орочимару-сама доверяет тебе. Поэтому я тоже тебе доверяю. Я надеюсь, ты сможешь излечить меня, чтобы я сумел исполнить его волю. Больше мне ничего не нужно. Окровавленное полотенце отправляется в коробку с ветошью, и Кимимаро идет к выходу из полутемной лаборатории. Когда он тянет на себя ручку двери, Кабуто бросает ему вслед: — Спасибо за доверие, Кимимаро-кун.

* * *

От монотонного анализа чакрограмм болят глаза, и Кабуто чередует расшифровку с работой над костями: промывает их и сортирует по структуре, извлекает шприцем с толстой иглой костный мозг, снимает резцом белесую надкостницу, помещает осколки в разлитые по пробиркам растворы. В подземелье нет времени суток, Кабуто отмеряет часы по чувству голода и желанию спать, и, кажется, наверху уже глубокая ночь… какого по счету дня? Сложно сказать, когда существуешь на тонизирующих таблетках. — Черт. Резец соскальзывает с округлой кости и грубо сдирает кожу на костяшке большого пальца. Отбросив окровавленное лезвие, Кабуто отвлекается на глоток чая с разведенной в нем таблеткой. Усталость, так или иначе, побеждает любую химию, руки уже не слушаются, в глазах колет песок. Но нужно получить хоть какой-то результат, приблизиться к чему-то действительно внятному, иначе что он скажет Кимимаро-куну, когда тот придет к нему завтра? Что он скажет Орочимару-сама? Отставив кружку с чаем, Кабуто рассматривает порез — кровь заполнила рисунок жизни на ладони и уже стекает к локтю. Он приподнимает срезанный лоскут кожи кончиком ногтя, открывая блестящее от крови мясо и тонкую прослойку жира. Ничего примечательного, чего бы он не видел сотни раз, всегда одни и те же ткани, наслоенные поверх скелета. И снова кости — все, что в конечном счете остается от живых. Остов. Корень. Начало. Кабуто давно не смотрел на собственные кости. Резец появляется в здоровой руке прежде, чем ум успевает осмыслить действие. Лезвие упирается в целую кожу над костяшкой истекающего кровью пальца. Прищуриваясь, Кабуто оценивает, как сделать срез, не зацепив сухожилия, а затем — медленно, с возбуждением и притупленным чувством боли, — снимает опостылевшие слои и приподнимает их резаком. Вот она, твердая, с розово-желтым налетом, хорошо различимая под светом настольной лампы… — Чем это ты занимаешься, Кабуто? — Хриплый голос над ухом приводит Кабуто в сознание, и он торопливо убирает резец. На рабочем столе расплываются темные капли крови, в горле саднит, палец разражается острой болью. Кабуто оборачивается и вскакивает со стула, прикрывая изрезанную кисть другой рукой. — Простите, я не слышал, как вы вошли. А это… Я просто порезался. — Порезался? Ты? Кабуто кивает в ответ, сильнее сжимая руку на влажном порезе. Приятно, что Орочимару-сама так уверен в его аккуратности, но когда он вошел в лабораторию? Сам в белом хаори, волосы убраны лентой, как будто готовится ко сну или только что из постели. Выходит, сейчас и вправду ночь. Или уже утро? Его господин снимает с него очки, кладет их на стол к раздробленным костям и пятнам крови, а затем, прикасаясь к его скуле, оттягивает нижнее веко указательным пальцем, обнажая рисунок лопнувших капилляров на раздраженном глазу. — Когда ты в последний раз спал? Это холодное, совсем не ласковое прикосновение и неожиданное проявление заботы сбивают Кабуто с толку. — Я не уверен… Дня три назад. Вы что-то хотели, Орочимару-сама? Без очков лицо напротив кажется расплывчатой маской. Рука опускается от глаза к подбородку, и Кабуто различает исходящий от господина запах — нечеловеческий, но не отталкивающий, как у раствора известки. Он успел соскучиться по нему и, глядя на тонкие губы — ехидную полоску на бумажно-белом овале, — едва держит себя в руках. — Хотел посмотреть, как движется поиск лекарства для Кимимаро. Есть что-нибудь? Верно, про кости. Кабуто с сожалением смотрит на руку, что больше не касается его лица, отодвигает беспорядок на столе и разворачивает свиток с картиной распределения чакры, придерживая его сжатой в кулак израненной рукой. — Если честно, немного. Все органы Кимимаро-куна целы, никаких внешних симптомов. Циркуляция чакры нарушена, ее распределение по главным точкам неоднородно, в основном чакра задействуется из живота, притом в избытке. Так или иначе, причиной болезни является Шикоцумьяку , как и предполагалось. Я решил изучить все виды костей, у них, к слову, очень необычная структура: к примеру, они плохо растворяются в фосфорной кислоте, почти не реагируют с соляной кислотой. Возможно, есть способ компенсировать убыток чакры с помощью Проклятой печати, но это может быть опасно, сперва следует разобраться в том, как именно Кимимаро-кун создает кости… — Посмотри на свою руку, — Орочимару перебивает Кабуто, который говорит все быстрее и быстрее, стараясь не упустить мысль, скачущую, как перо самописца. Замолкнув, он наконец замечает, как стекающая из кулака кровь пропитывает уголок свитка. — Простите. Расправив пальцы, Кабуто стыдливо залечивает порез. Орочимару принюхивается к содержимому стоявшей на столе чашки с чаем. — Это твое тонизирующее? Чувствую запах родиолы. — Точно! Я немного изменил рецепт, теперь действие длится дольше, и вкус не такой противный… — А в побочных эффектах — легкое безумие? — Усмехнувшись собственной шутке, Орочимару ставит чашку на место и присматривается к костной муке, которую тут же берет на подушечку пальца и слизывает кончиком длинного языка. Его действия, никогда не предсказуемый образ мысли завораживают Кабуто, и он охает, когда Орочимару хватает его за запястье облеченной сиянием чакры руки и подносит ее к раздробленной кости под лампой. Сперва ничего не происходит, но, когда кость начинает срастаться, Кабуто сглатывает и нацепляет очки. — Как это возможно? — Он подносит к глазам вновь целую и гладкую кость, которую собственноручно, не без удовольствия раскрошил какое-то время назад. — Разве это не мертвый материал? — В этом и заключается главный вопрос. О клане Кагуя — и я говорю про древний клан, а не про ту шайку самоубийц — мало что известно. Их следы затерялись в Скрытом Тумане, так что лучше отправиться туда и собрать побольше информации… — Я готов! Могу выступить хоть завтра. Скривив уголок рта, Орочимару хлопает Кабуто по плечу. — Я ценю твою увлеченность, но у тебя уже есть задание. — Да, я знаю. Просто хочу быть полезен. — Ты уже полезен. И будешь еще полезнее, когда выспишься. Кабуто виновато опускает взгляд. С этими словами трудно поспорить, энергетик растворил всю трезвость его рассудка. Орочимару-сама ткнул его носом в очевидное, как слепого котенка, — будь Кабуто собранней, он бы давно догадался, что кости Кимимаро остаются «живыми», даже существуя вне его тела. Это многое меняет, во всяком случае, подход к исследованию. И как он мог не заметить? Кабуто снова режет себя самого, но уже изнутри, за приступную невнимательность. Чем он занимался все эти дни? На что потратил время? Он смотрит в спину своему господину, на хвост черных волос между лопаток, на круглые плечи под тонким хаори — и хочется остановить его, попросить остаться с ним, как он делал раньше, но какое Кабуто имеет право, когда так облажался? И все же он пробует. — Орочимару-сама, вы давно не приходили ко мне. Ночью. Его дерзость заставляет Орочимару обернуться, и он смеряет поддавшегося, должно быть, «легкому безумию» Кабуто тяжелым взглядом. — И ты ждешь от меня объяснений? — Нет, я просто… соскучился по вам. — Вот как. Прости, Кабуто, сейчас я провожу время с Кимимаро-куном. Ты же понимаешь, как он расстроен. Да и я тоже, мне бы не хотелось потерять такой сосуд. — И вы не потеряете! Я обещаю! Дверь в лабораторию захлопывается, пропуская внутрь сквозняк. Только теперь, вдыхая сырой воздух из коридора, Кабуто понимает, что в лаборатории нечем дышать. Уголки глаз пощипывает, челюсти сводит от напряжения, и ему стоит огромных усилий не развернуться обратно к столу и не смести одним резким движением многодневный и ненавистный ему труд на каменный пол.

* * *

Время тянется бесконечно. Кабуто покидает подземелье только для того, чтобы раздобыть расходники для лечения. Каждый день он проводит для Кимимаро терапию, задействуя подопытных из деревни Звука. Он переливает в него чужую чакру, используя свое тело как проводник, иногда под пристальным взглядом Орочимару-сама. И хотя Кимимаро становится лучше, болезнь не отпускает его, а едва видимый эффект осыпается с первым приступом кашля, как слой косметической краски. Ни библиотека Орочимару-сама, ни микроскоп, ни стеллажи, наглухо заставленные пробирками с несмолкаемыми химическими реакциями, не дают Кабуто никакого ответа. Он ходит по кругу, чувствуя, как ниже и ниже опускаются руки, но не показывает этого ни Кимимаро-куну, скорбно сидящему с катетером под ключицей, ни Орочимару-сама, наблюдающему переливание чакры со своего кресла. Каждое утро с рассветом он снова возвращается в лабораторию, снова составляет карту циркуляции чакры, снова отмечает соотношения и корреляции, снова записывает ход реакций, снова идет в загон с подопытными, где невыносимо пахнет продуктами их жизнедеятельности, снова проводит терапию, снова берет кости и кровь на анализ, и так уже больше двух месяцев. Луна на небе становится вновь молодой. В кабинете Орочимару еще меньше света, чем в лаборатории, в спиральных рельефах на стенах спят черные тени. Он приглашает Кабуто присесть в кресло напротив и смотрит на него поверх пальцев, сложенных в замок. — Как продвигается исследование? Даже зная заранее, что ему придется отвечать на этот вопрос, Кабуто испытывает дискомфорт от невозможности сказать хоть что-нибудь хорошее. — Кости «умирают» через неделю-две после создания. Кимимаро очень быстро расходует чужую чакру на регенерацию, и, насколько я понимаю, она не смешивается с его собственной. В костях, которые он создает, чужой чакры нет. Шикоцумьяку потребляет его жизненные силы, но этот убыток не восполняется самостоятельно и извне, потому что чакра Кимимаро-куна уникальна. Нужен другой источник, знать бы какой именно. Орочимару как будто пропускает и без того известный ему отчет мимо ушей и неожиданно тепло произносит: — Ты хорошо потрудился, Кабуто. Они сидят в неловкой тишине, покуда Кабуто справляется с чувствами. От желанной, давно не слышной похвалы его губы складываются в улыбку, но Орочимару-сама никогда не хвалит просто так, он только подслащает пилюлю. — Помнится, ты говорил, что готов отправиться на миссию. — Готов! Вы что-то узнали о клане Кагуя? — О, нечто крайне любопытное. — Орочимару достает сложенную вчетверо карту из рукава и подает ее Кабуто. — Я был уверен, что Кимимаро-кун единственный из тех, кто унаследовал Шикоцумьяку, и последний, кто унаследовал фамилию Кагуя, но корни его клана уходят куда глубже, чем я полагал. Кабуто, есть кое-что, что способен сделать только ты. — Что именно? — Кабуто отрывает голову от карты. На кофейной бумаге рукой Орочимару выведен маршрут в страну Реки. — Найти их. В клане Кагуя было несколько ветвей, которые вечно конфликтовали друг с другом, а еще у них была вера. До нас она дошла в виде семейного культа Кагу-но-чи. В основе их веры — Великая мать, прародительница клана, и, разумеется, они верят, что однажды она вернется на землю и посадит своих детей править. Их храм находится в стране Рек, где хранится главная реликвия, дарующая им силу. Признаться, меня удивило, что я не слышал об этом раньше, но, думаю, после четырех войн выжившие Кагуя предпочли держать свой культ в тайне. — Главная реликвия… — повторяет шепотом Кабуто и снова смотрит на карту, задумчиво прикусывая губу. — Если это тайна, как вы узнали об этом? — Бродил по сознанию Кимимаро-куна бессонными ночами. — Орочимару хитро щурится, видимо, предвосхищая реакцию Кабуто, чья рука тут же сжимается на колене. — Он мало что помнит из детства — немудрено, столько лет просидеть взаперти! — и его первые воспоминания запечатаны, но кое-что я сумел восстановить: образы, голоса. Он жил в стране Рек, в Такуми-но-сато, пока другая ветвь клана, те воинствующие кретины, не забрали его на войну. Кабуто убирает карту в карман на перчатке и закрывает глаза, пытаясь продумать план действий, а не представлять себе навязчивые картинки, на которых Орочимару-сама проникает в сознание Кимимаро через интимный контакт. — Но если существуют носители Шикоцумьяку, не проще ли подобрать вам новое тело из них? Здоровое? — Как жестоко с твоей стороны, Кабуто! — Орочимару холодно смеется и качает головой. — Во-первых, не исключено, что все они болеют этим недугом, а во-вторых, едва ли кто-то из них настолько же талантлив и хорош собой, как Кимимаро-кун. — А вы достойны только лучшего, Орочимару-сама, — язвит Кабуто, широко улыбаясь. — Значит, я должен выкрасть реликвию? — Схватываешь на лету. И собрать побольше информации о клане, они нам еще пригодятся. Кабуто поднимается со своего места, подходит к креслу напротив и наклонятся к Орочимару. Нос снова улавливает неживой, но приятный запах талька. Желтые глаза впиваются в Кабуто, как змеиные клыки, но сегодня у него точно есть право просить все, что хочется. — Я не представляю, как может затянуться эта миссия, — Кабуто касается белых, лежащих на подлокотниках рук, — несколько недель, может, месяцев… Есть ли у Кимимаро-куна столько времени, кто знает. — Но ты же не подведешь меня, верно? Не хотелось бы льстить тебе второй раз за вечер, но ты прекрасный шпион, Кабуто. — А я и не лести прошу, Орочимару-сама. Кабуто способен выдержать этот гипнотический взгляд, от которого иной раз все тело прошибает холодный пот. Ладони Орочимару переворачиваются мякотью вверх, подставляя гладкую кожу поглаживаниям чужих пальцев. — Хорошо. Я приду к тебе ночью.