Черный ящик

В страну Рек Кабуто добирается по воде, на украденной рыбацкой лодке. Мерный ритм гребли успокаивает, от севера до юга по границе страны Огня тянутся слоистые, устланные туманом скалы. Кабуто смотрит в зеркало реки, где его отражение разбивается в беспокойном течении и закручивается в порождаемых веслом воронках. К вечеру второго дня, в сумеречной тишине, прерываемой шорохом белой пены на затянутых тиной камнях, Кабуто доплывает до Такуми-но-сато. Он причаливает к поросшему осокой берегу на подступах к деревне, прячет лодку за искусственным земляным валом, а затем подходит к заводи, укрытой высоким камышом. Он наклоняется к спокойной воде, источающей запах гниющих водорослей, и наконец видит себя цельным. Невыразительные черные глаза, ровный нос, тонкие губы, высокий лоб — все как по линейке, но грубо, без изящества, без красоты, таящейся в едва заметных глазу искажениях, создающих ту самую уникальность, что так легко остается в памяти у каждого, кто хоть сколько-нибудь запоминает лица. Оно и к лучшему. За годы шпионажа Кабуто выработал простую стратегию — проще привлечь к себе, чем искать самому. И в этом лучше всего помогает хенге , усовершенствованное Орочимару-сама, — с его техникой образ не рассыпается даже во сне, а иллюзию можно потрогать, почувствовать ее текстуру на кончиках пальцев. Она плотная и тонкая, как змеиная чешуя. Скинув капюшон, Кабуто распускает уставшие от резинки волосы и сводит руки в печать. Еще со слов Сасори-сама Кабуто помнит, что в стране Рек располагаются пристанища Акацки. Здесь нет скрытой деревни, шиноби которой могли бы остановить бесконечный поток нукэнинов , оседающих в торговых селениях и зарабатывающих на оружии, или движущихся к морю по рассекающим страну рекам. На улицах Такуми-но-сато малолюдно, из кузнечных лавок доносится звон металла, зажигаются редкие вывески гостевых домов. Кабуто ловит на себе косые взгляды прохожих, но так и должно быть. Что они думают, когда видят его? Белые волосы, красные точки вместо бровей, отсутствующий взгляд светлых глаз, подчеркнутых красной тушью. В твоем образе очень удобно, Кимимаро-кун. Это не совсем ты, скорее менее красивый брат-близнец, но такой же невезучий. Тот, кто ничего о себе не помнит, кто не имеет собственных целей и разбазаривает жизнь на нужды других. Уж это Кабуто отыгрывает лучше всего. Он заходит в самую оживленную таверну, где кисло пахнет карри, и местные сразу же уличают в нем чужака — брови на долю секунды хмурятся, поддергиваются уголки заляпанных соусом губ. Кабуто усаживается за стойку, напротив которой хозяин таверны, необычайно крупный мужчина, колдует над чанами с рисом и курицей; смуглые руки с закатанными рукавами блестят от пара, поднимающегося из чугунных жерл. От специй щекочет в горле, так что Кабуто откашливается в кулак, прежде чем заговорить отстраненным мальчишеским голосом. — Можно мне среднюю порцию? Хозяин избегает встречаться с ним глазами, и без церемоний спрашивает: — С курицей? Со свининой? — С курицей, пожалуйста. Бумажный веер разгоняет горячий пар, у Кабуто мигом запотевают очки, и он все время чувствует на себе взгляд исподлобья, пока протирает линзы краем накидки. — Не видел тебя здесь раньше. Приезжий? — голос у хозяина грубый, но без открытой враждебности. Кабуто водружает очки обратно и отвечает, прикрываясь прижатой ко лбу рукой. — Да, приезжий. Из страны Тумана. — Далеко это, за морем. Никогда в тех краях не был. Как там сейчас, поутихли междоусобицы? — Стало спокойнее с приходом Пятой Мизукаге. Но, честно сказать, я и сам там давно не был. — А что так? Скитаешься по свету? Лицо у хозяина чересчур угловатое, скулы крупные, длинные волосы собраны в тугой пучок. Он крошит зелень кухонным топориком, и быстрые движения с хорошо рассчитанной силой выдают в нем шиноби. — Скорее, ищу кое-что. Кабуто разворачивается на стуле, чтобы иногда посматривать в зал. Публика хоть и разговорчивая, но серая, работяги и кузнецы с загрубевшей красной кожей на руках и нарочито некрасивыми, похожими друг на друга лицами. — Что ищешь? Счастье в жизни? — В каком-то смысле, я ведь человек веры. Говорят, в Такуми-но-сато есть храм Кагу-но-чи. Что-нибудь слышали об этом? Следом за зеленью топорик строгает стручок красного перца, и каждый раз его лезвие будто чудом не разрубает деревянную доску пополам. Хозяин говорит на тон тише, его еле слышно за треском скворчащего масла, так что Кабуто подвигается ближе. — Слышал? Много разного. Знаю ли что-то конкретное? Нет. Опасно ли связываться с ними? Еще как. Он со стуком опускает миску горячего карри и кивает на подставку с плохо отмытыми палочками. Еле сдерживая брезгливость, Кабуто выбирает те, что блестят от жира тусклее всего. Вытерев руки и швырнув полотенце под стол, хозяин наклоняется к Кабуто так близко, что белые волосы шевелятся от его дыхания. — Не знаю, зачем тебе сдался этот культ, но будь осторожнее, когда спрашиваешь о таком у местных, ясно? В этой стране почти не осталось шиноби, никто не следит за порядком. Мы зажаты между странами Огня и Песка, но, по большому счету, никому из них не нужны. В деревне полно сумасшедших, каждый может оказаться фанатиком, вырезавшим собственную семью. Кабуто поднимает взгляд от тарелки, смотрит в упор в темные, ничего не выражающие глаза, затем улыбается и приторно шепчет в ответ: — А что если этот фанатик — я сам? Он вдруг вспоминает, как застал Кимимаро с Орочимару-сама в кабинете — они ужинали соленым тунцом, и в какой-то момент, ощутив на себе внимание господина, Кимимаро высунул чуть изогнутый язык, положил на него рыбий глаз в бледно-сиреневой пленке и проглотил целиком. Движение его горла, толкающего мертвую жемчужину в пищевод, недвусмысленные прикосновения губ к замасленным пальцам, взмах полупрозрачных ресниц — все это отпечаталось в сознании Кабуто чернилами самой лютой, самой жгучей ревности, какой только могло исходить его сердце. Но теперь он с наслаждением копирует увиденное, с придыханием открывает рот, не отрывая от собеседника глаз, подцепляет кусок красного перца и медленно кладет его на кончик языка. Ему льстит недоумение, под которое совершается этот странный, лишенный всякой логики жест, и хозяин, очевидно теряясь, поспешно возвращается к своим делам и процеживает сквозь зубы: — Мне плевать, кто ты такой. Главное — заплати за свой карри. Красный перец оказывается неожиданно злым, слизистая предательски вспыхивает, и слишком крупный кусок застревает в горле. Кабуто сгибается, чтобы достать из поясной сумки кисет с деньгами, попутно откашливаясь в кулак. От остроты глаза застилают слезы. Магия момента рассыпается под чей-то прицельный колючий смешок, и, ощущая пламя во рту, Кабуто готов спалить таверну всего одним Гокакью , чтобы замести следы своего стыда. Но это он всегда успеет. Опустив деньги в протянутую ладонь, он с дружелюбной хрипотцой спрашивает: — Вы сдаете комнаты? Кто-то из работников таверны, повар или посудомойщик, что так отвратительно моет палочки, провожает Кабуто на второй этаж. Он такой же высокий, как хозяин, плечистый и бритоголовый, на гладком затылке чернеет тату в виде кроличьей морды. Отперев одну из хлипких дверей, он сует в руки Кабуто ключ и, глядя на него сверху вниз, бесцветным голосом спрашивает: — Как твое имя? — Кимимаро. И, как будто что-то усвоив для себя, бритоголовый ожесточенно кивает, а потом усмехается и с силой хлопает Кабуто по спине. — Эти очки не идут тебе, Ки-ми-маро. Он удаляется, и половицы устало скрипят под широкими ступнями в заношенных дзори. В комнате немного пыльно, из мебели — шкаф без дверцы и низкая койка, на которую Кабуто тут же ложится, ощущая приятное покалывание в уставшем теле. На полноценный отдых нет времени, но он с наслаждением выдирает минуты из плотного распорядка, где каждое мгновение промаркировано бдительностью. Затем он осторожно выглядывает в смотрящее на улицу окно. Над полукруглыми крышами Такуми-но-сато поднимается заточенный серп луны, на крыльце таверны толпятся курильщики, и ветер слабо рассеивает табачный дым. Кабуто снова садится на кровать и закрывает глаза, пытаясь припомнить все, что видел сегодня, выстроить хоть сколько-нибудь правдоподобный сценарий дальнейших событий. То, что о культе Кагу-но-чи не принято говорить в стране Рек, кажется странным и немного тревожным, как и реакция на его внешность. Остались ли в деревне те, кто все еще помнит Кимимаро? Упорядоченные мысли грубо сменяются воспоминаниями, которые Кабуто бессовестно выкрал у Орочимару-сама в последнюю ночь, и он не сдерживает глупой улыбки. Удивительно, сколько чувств способен вызвать всего лишь один человек. Кабуто учится на них, бережно укладывает каждое под покровные стекла и лихорадочно изучает сквозь самый мощный объектив. Когда полумесяц смещается к небесной макушке, на улице стихают разговоры и двери таверны захлопываются. Хлипкий пол в коридоре выдает чьи-то шаги. Кабуто достает кунай и прижимается к выбеленной стене рядом с дверным косяком. Ключ выпадает из скважины, замок дважды проворачивается с глухим щелчком, и, когда распахивается дверь, Кабуто нападает первым, но сильный удар отбрасывает его вглубь комнаты. Выбитый из руки кунай звенит по полу и теряется в потемках. Отлетев к койке, Кабуто быстро поднимается на ноги. В груди горит так, словно её обожгло хлыстом, но чем его ударили? Он ясно видел, как чиркнул кунай по выставленной для защиты руке, но совершенно не понял, что случилось потом. — Ждал нас, значит? — Рядом со стоящим в дверях бритоголовым возникает фигура хозяина. Может, виной тому полумрак, слабо разбавленный сиянием ночи, но эти двое выглядят не так, как при электрическом свете: их лица и уши растянуты, глазные яблоки налиты чернилами. На ум Кабуто приходят трансформации Проклятой печати, но откуда ей взяться здесь, в глуши страны Рек? — Мы считали, что ты погиб, Кимимаро. Произнеся его имя со светлой грустью, хозяин обнажает по-волчьи длинные клыки. — Не понимаю, о чем вы. Из рукава в ладонь Кабуто выпадают наполненные парализующим ядом сенбоны. — А я не понимаю, что за игру ты затеял, фанатик. Но ты обязательно расскажешь нам все. Они угрожающе заступают внутрь комнаты. При себе у них нет никакого оружия, пояса и ладони пусты, когтистые пальцы нетерпеливо трутся о кожу ладоней. Сенбоны со свистом рассекают воздух, и следующий миг растягивается во времени, как тонкий резиновый жгут. Иглы беспомощно отскакивают от тел, словно отлитых из бронзы, и прежде, чем Кабуто успевает увернуться от рикошета, его тяжелым ударом ноги относит к стене. Старый шкаф разлетается в щепки, лишенная опоры полка бьет следом по темени. Он больше не чувствует очки на переносице, мир снова размыт и пульсирует, как вздутая вена на шее. Кабуто дотрагивается до лица — змеиная кожа цела и невредима, и только во рту привкус крови, текущей из разбитой о зубы щеки. Он сплевывает и про себя смеется несвоевременной, нездоровой мысли, что следующая рука об руку с болезнью кровь на бледных губах делала Кимимаро еще красивее. О, как же это злит! Но что с этими монстрами? Он даже не уловил движение бритоголового, не прочитал его в темноте. Кабуто хватают за горло и поднимают, куски разбитой фанеры врезаются в спину и в затылок, ступни отрываются от пола. И хотя его положение незавидно, переполненный шпионской гордости, Кабуто пытается скрыть самодовольную улыбку — требуется настоящее везение, чтобы так быстро выйти на нужных людей в незнакомой стране, словно попасть акупунктурной иглой в ту самую точку, от которой по всему телу разбегутся мурашки. И как хорошо, что он едва видит чудовищное лицо вблизи, только белеющий оскал и черные глаза, поблескивающие, как спинки мучных жуков. — Кто ты вообще такой? Заявляешься в шкуре покойника, разнюхиваешь здесь. Чего ты хочешь от нас? — Озлобленный шепот режет прямо по уху, и Кабуто морщится от неприятной близости с врагом — он не может вздохнуть, но не из-за вцепившейся в глотку руки с кислым запахом карри, а потому, что прижат мощной грудью к стене, и его бедро упирается в чужой пах. — Аники, убей его и дело с концом, — вступает бритоголовый. Кабуто все же набирает в легкие побольше воздуха, сопротивляясь давлению на своих ребрах. — Мы сперва побеседуем. Не зря же он строил мне глазки. Не знаю, что эта за техника, но ты и впрямь похож на Кимимаро. Я, правда, помню его совсем ребенком. Он был особенным мальчиком, таких уже сто лет не рождалось в нашем клане. «Поцелованный самой Луной». Жаль, что его забрали у нас… Он немного отодвигается, оставляя между ними зазор, и Кабуто с омерзением ощущает, как звериная рука прикасается к его животу. Ухватившись за запястье, он пытается убрать ее, но его усилия бесполезны. Когти цепляются за пояс, и ткань с треском лопается под недовольный возглас бритоголового: — Аники, прекращай это. — Ты можешь идти, я сам разберусь. — Ладно. Буду на стреме. Дверь захлопывается. Тело Кабуто затекает в горячих и неприятных тисках. Ему даже не приходится изображать мученика — его пробирает крупная дрожь, живот втягивается от нежеланных прикосновений, челюсть сводит от напряжения, но он с вызовом смотрит перед собой, в матовую черноту заинтересованных глаз. — О чем бы ты ни думал, я не желаю культу зла. Я просто хочу узнать кое-что… — Сдавленный шепот звучит неубедительно, но Кабуто нагружает его сверху улыбкой, за что получает под дых. С губ срывается нитка слюны, дыхание отдается болью и Кабуто хрипит, собирая чакру в солнечном сплетении. Когтистый палец размазывает слюну с кровью по его подбородку. — Откуда ты знаешь про Кимимаро? — Твой ответ в обмен на мой. — Ты же понимаешь, что я могу размозжить твою фальшивую голову? — Что ж, размозжи, — усмехается Кабуто и проводит по окровавленным зубам языком, — и ты никогда не узнаешь, где Кимимаро-кун находится сейчас. — Это блеф. Рука озлобленно сжимается на животе, усиливая боль от удара так, что Кабуто ощущает себя смятой в ладони бумажкой. — Тогда откуда, по-твоему, я знаю, как он выглядит? — Что именно ты хочешь знать? — Всего лишь, как попасть в храм Кагу-но-чи. Чудовище опускает голову и делает шаг назад. Его раздумье затягивается, рука на шее как будто обмякает. Наконец, он поднимает глаза, и в них стоит влажная скорбь, которую Кабуто считывает невооруженным взглядом. — Прости меня, Кимимаро-кун, — шепчет он одними губами, и от вопля интуиции у Кабуто закладывает в ушах. Зеленая чакра обволакивает его руки, и когда из звериного тела выстреливают острые кости, Кабуто уже готов принять их в себя. Они устремляются друг к другу, и Кабуто вонзает руки глубоко, почти по самые локти, в тело врага, ощущая, как скальпели чакры прорубают себе путь изнутри, разрезают волокнистые органы, рассекают горячее сердце, и в глазах напротив будто выключается свет. Он рывком высвобождает окровавленные руки, из разворошенных ран струится темная кровь с требухой. Кабуто и сам ранен — четыре трубчатых кости впились в его грудь и живот, и если бы не Инью Шомецу , он был бы уже мертв. Отхаркивая соленую мокроту, Кабуто обрубает кости и выбирается из-под тяжелого трупа так, чтобы тот не упал, наделав лишнего шума. Он прислоняет тело костяными отростками к стене шкафа, поспешно отползает к кровати и дрожащей рукой вынимает из поясной сумки восстанавливающие пилюли. Черные шарики громко хрустят на зубах и царапают горло, но Кабуто терпеливо глотает их, пока поднимается на крышу таверны, пачкая красными руками карниз. Кровь с пропитанных штанин гулко капает на черепицу. Словно в забытье, на одних пилюлях и неожиданно проснувшемся страхе смерти, по безмолвным улицам Такуми-но-сато Кабуто добирается до заброшенной верфи на другом краю поселения. В заболоченном доке догнивают позабытые на рельсах суденышки. Он вслепую забирается в каюту обаятельно ржавой яхты, где тьма такая сырая и плотная, что затекает в глаза. Садится на узкую лестницу, ведущую к палубе, вытаскивает призывной свиток, перевязанный грубым шнуром, тот, что для утилитарных нужд миссии. Из печати призыва с хлопком выпадает подготовленный еще в деревне Звука комплект: сменная одежда, мешочек с медикаментами, очки с целыми линзами, тыквенный сосуд с водой и налобный фонарик, который Кабуто сразу включает, выуживая из темноты насквозь проеденные стенки каюты. Какое-то время он так и сидит на ступеньке, переводя дыхание в ожидании, когда пилюли восполнят разбрызганную по крышам Такуми-но-сато кровь. Нытье израненного тела он затыкает болеутоляющим, сложную горечь лекарств заливает водой. В свободной руке Кабуто вертит чудом уцелевшие очки, что ярко бликуют в свете фонарика. Интересно, на кого он сейчас похож? Он дотрагивается до линии роста волос над ухом, медленно проводит по кромке змеиной кожи и, подцепляя ногтем, рывком отдирает ее от лица. Белый лоскут с красным пятном еще пару мгновений существует в его руке как нечто материальное, вроде разорванной медицинской перчатки, а затем растворяется в воздухе. Волосы Кабуто снова седеют, лицо опресняется, зеленая радужка гаснет. Кабуто раскладывает на коленке карту и наводит на нее луч фонарика. С тыла Такуми-но-сато подпирают скалистые горы и хвойные леса, которые простираются до самого моря. Вдоль реки стоят крошечные поселения с ничего не говорящими названиями. И где в этих разводах туши на молочной бумаге может скрываться храм Кагу-но-чи? На склонах гор? В чаще леса? Или в подполье деревни, где, очевидно, заправляют выжившие Кагуя? Выходит, Орочимару-сама был прав, и Кимимаро не единственный носитель Шикоцумьяку — эта злорадная мысль поднимает Кабуто настроение, и не только потому, что появляется шанс отыскать лекарство от безымянной болезни, но и потому, что Кимимаро-кун совсем не такой исключительный, каким себя возомнил.

* * *

С наступлением утра в каюте становится холоднее, и Кабуто просыпается с дрожащими посиневшими губами. Захватив в охапку вещи, он покидает док, напоследок проверив, не оставил ли он следов крови на палубе яхты и потрескавшейся глине вокруг рельс. Над побережьем висит золотистая дымка, в густых зарослях рогоза шепчет ветер. Кабуто снимает накидку и рваную униформу, которую уничтожает пламенем катона, оставив разлетающийся по камням черный пепел. Закончив с уликами, он неспешно заходит в тихую реку, глинистое дно кажется вязким и лениво хватает его за ноги. Стоя по пояс в воде, что намного теплее, чем резкий утренний воздух, Кабуто смывает с волос и груди засохшую кровь. Он вдруг оборачивается, заметив движение краем глаза, руки сами собой складываются в печать змеи. К берегу по откосу, придерживая край светло-синего юката, спускается юноша, из-за спины у него выглядывает бамбуковая удочка, в свободной руке сколоченное из бамбука ведро. Он приветливо машет Кабуто, и тот, распуская печать, поднимает руку в ответ. — Извините, что помешал вам. — Юноша садится на белый от засохшего ила камень, и с интересом смотрит на выходящего из воды Кабуто. — Любите плавать по утрам? Кабуто молча кивает, опускается рядом на камни, несколько раз встряхивает головой, чтобы убрать из ушей воду и расправить слипшиеся волосы. — Я вас здесь раньше не видел, — говорит юноша, разматывая катушку шелковой лески, — меня Оми¹ зовут. Его длинные пшеничные волосы собраны в косу, брови такие светлые и тонкие, будто их и нет, отчего лицо кажется спокойным, как у бодхисатвы, и немного серьезным. — Оми-кун, значит… А я Ноно. — Очень приятно, Ноно-сан! Вздрогнув от холода, Кабуто набрасывает на влажные плечи накидку и наблюдает за тем, как Оми сажает безжизненного червя на крючок. На вид ему не меньше шестнадцати, но руки у него совсем как у ребенка — с округлыми костяшками и мягкой кожей на ребрах ладоней. Он легким движением забрасывает удочку, и грузило долетает до темно-синей глубины. Кабуто прищуривается к серебристому, еле видимому рисунку на юката, который складывается из круглых лун и дуг полумесяцев. — Что за рыба водится в этой реке? — Разная. В основном караси да окуни, но иногда попадаются вьюны и сазаны. Если спуститься вниз по течению, на мелководье можно поймать голавля. А еще ниже, в пойме, живут хищные рыбы, что-то вроде пираний! — Ничего себе, кажется, зря я тут плавал. — Ха-ха-ха, да ладно! Здесь никто бы вас не съел! Возле деревни они точно не водятся, им нужна глубокая вода… Оми хихикает и чешет веснушчатый нос, зажимая бамбуковое древко удочки между острых колен. Его непосредственность заставляет Кабуто улыбнуться. Он встает, чтобы одеться, и продолжает беседу уже натягивая майку с высоким воротом. — Значит, часто приходишь сюда рыбачить? — Да, мне это нравится. Могу побыть один, река так успокаивает. — У тебя большая семья, Оми-кун? — Да, очень большая. Даже слишком. — Он живо поворачивается к Кабуто, и кончик его длинной косы взметается, как маятник. — А у вас есть семья, Ноно-сан? — Есть, хотя они мне не родные. — Главное, что они принимают вас таким, какой вы есть… О, клюет! Завязывая пояс, Кабуто присматривается к реке. Грузило дергается, ныряя под воду, но Оми умело подсекает и налету ловит серебристую рыбешку, прикрывая глаза от летящих в него брызг. — Это карась? — Кабуто щурится, пытаясь разглядеть оранжевые всполохи на плавниках. — Он самый, крупный попался. Крючок выскальзывает из кровоточащей губы, и рыба падает в ведерко, где испуганно колотит об дно оранжевым хвостом. — Я знаю хороший способ как приготовить карася на камнях. Могу показать. Увлеченный насаживанием очередного дохлого червя, Оми поворачивается к Кабуто и смущенно спрашивает: — Так вы хотите есть? — Если честно, очень хочу. Я могу заплатить за рыбу. — Нет, не надо, ее полно в реке! Разведете костер? От обмытых водой и уложенных на угли плоских камней поднимается пар. Оми подсаживается к костру и подает ведро, гудящее от улова. — Умеешь разделывать рыбу, Оми-кун? — Кабуто вытаскивает из сумки кунай и выуживает самого неподвижного карася, того, что был пойман первым. Юноша качает головой. — Меня не подпускают к кухне. Обычно я только ловлю ее, всем остальным занимаются старшие. Резким движением Кабуто вспарывает еще живому карасю брюхо, темная кровь стекает на разогретые камни, пенится и шипит. Он вычищает спутанную требуху, и вид разноцветных рыбьих кишок возвращает Кабуто в минувшую ночь, к моменту, когда он рывком вынул руки из туго набитого органами живота. Его, должно быть, уже разыскивают за убийство, вряд ли таверна с карри работает как ни в чем не бывало. Голос Оми выбрасывает Кабуто из задумчивости. — Так и знал, что вы шиноби. У вас крепкое тело, и вы хорошо обращаетесь с кунаем. — Ну, если быть точным, я ниндзя-медик. — Вы не похожи на здешнего. Что вы делаете в стране Реки? Кажется, в словах Оми нет никаких допросительных интонаций, ведь Кабуто и впрямь не походит на смуглых жителей Такуми-но-сато. Отрезав голову карасю, он бросает ее в рогоз на съедение плотоядным жучкам и отвечает, тщательно подбирая слова. — Я ищу лекарство. Мой… учитель тяжело болен, и я не знаю, как помочь ему. — Прежде, чем уложить раскрытую как книгу рыбу на камни, Кабуто вынимает скелет, напоминающий по форме речной хвощ, и вертит им у Оми перед глазами. — У него серьезные проблемы с костями. — Это очень грустно и хорошо мне знакомо. В моем роду у многих болезнь костей, это наследственное. Кабуто принимается за вторую рыбу, которая сопротивляется так резво, что ее приходится оглушить об острую гальку. Оми наблюдает за его руками, блестящими от крови, и сочувственно смотрит на беспомощную рыбу с распахнутым ртом. — Хочешь помочь мне? — Улыбнувшись, Кабуто протягивает ему кунай. — Можно. Только боюсь испачкаться. Оми задирает рукава юката, и Кабуто присматривается к его рукам — светлая кожа вдоль вен покрыта крошечными гематомами, на сгибе локтя чернеет кроличья мордашка. — Какая интересная татуировка, — будто бы невзначай говорит Кабуто, но Оми вдруг сгибает руку, словно пытаясь спрятать рисунок от чужих глаз. — Это лунный заяц, он оберегает меня. Как лучше резать, Ноно-сан? — Возьми рыбу ближе к голове и покрепче, чтобы она не выскользнула, вот так. Наставь острие куная сюда, чуть ниже горла, и режь, но не очень глубоко, важно не задеть мочевой пузырь. Показывая на примере, Кабуто иногда бросает взгляд на руки Оми, и куда больше, чем уже знакомый рисунок, его привлекают следы от частых уколов. Оми разрезает рыбу почти филигранно, тщательно вычищает внутренности, и, когда очередь доходит до головы, с усилием давит на рыбью шею заточенным ребром куная. — Ай-яй! Отрезанная голова глухо шлепается на гальку, и светло-красная капля падает на остекленевший рыбий глаз. Морщась от боли, Оми трясет порезанной рукой и уже тянется прижать ее к губам, когда Кабуто накрывает его ладонь своими. В удивленно распахнутых глазах Оми пляшет пламя зеленой чакры, в котором сгорает налитый кровью порез. Какое-то время он таращится на заживленную руку, сжимая и разжимая пальцы, а потом переводит на Кабуто полный восхищения взгляд. — Ничего себе… так быстро зажило. У нас в деревне тоже есть медики, но они плохо владеют чакрой. Так здорово! Сколько людей вы, должно быть, уже спасли, Ноно-сан! — Не очень много, если честно. Да и это ерунда, такое могут даже дети. Дым от костра плывет по кромке воды, пропуская лучи яркого солнца. Склонившись к реке, Кабуто долго полощет руки и трет их песком, пытаясь убрать рыбий жир и въевшийся в кожу запах. Когда он возвращается к костру, прикрытая стеблями осоки рыба скворчит, испуская такой аромат, что рот наполняется слюной. — Прости, Оми-кун, наверно, мой вопрос покажется бестактным. Твоя семья нашла способ вылечить эту наследственную болезнь? — Я не знаю. Мне не рассказывают. — Голос Оми звучит неуверенно, но Кабуто и не рассчитывал, что мальчишка из Кагуя хоть что-нибудь скажет ему. Вот уж кто по природе скрытен до мозга костей. Они молча принимаются за рыбу. Поджаристая чешуя хрустит на зубах, нежное мясо отдает запахом водорослей, расслаиваясь во рту на мякоть и приятно соленый сок. Оми ест аккуратно, иногда проводя тыльной стороной ладони по влажным губам. — Так вкусно, Ноно-сан. Я, правда, не могу понять, в чем секрет, но это не похоже на рыбу со сковородки… — Все дело в осоке и речных камнях. Камни пористые, хорошо отдают тепло и впитывают лишнюю влагу, а осока не дает рыбе пересушиться или заветриться. — Действительно просто. Попрошу как-нибудь старших приготовить карася по вашему рецепту. Кабуто кивает, глотая воду из фляги. Жалкие остатки рыбы тлеют на угасающих углях. — Почему тебя не подпускают к хозяйству, Оми-кун? Ты уже достаточно взрослый, насколько я могу судить. — Мне не положено. В нашей семье у каждого своя роль, и у меня, если честно, забот хватает, но я рад, что мне разрешают рыбачить. Оми задумчиво смотрит на солнце сквозь сетку светлых ресниц, оборачивается на колебания тяжелых головок рогоза и совсем тихо, почти шепотом произносит: — Думаю, семья всегда следит за мной. В глотке встает ком, как проскользнувшая рыбная косточка. Кабуто медленно оборачивается к зарослям рогоза, но в них никого нет, он бы почувствовал. Вопреки накатывающей с приближением полудня жаре ступни у Кабуто холодеют, и он делает крупный глоток из фляжки, проталкивая застрявшие в горле слова. — Должно быть, это очень неприятно. Мне бы не нравилось, если бы кто-нибудь следил за мной. Оми водит губами туда-сюда, отчего на щеках попеременно появляются милые ямочки. — Я привык, к тому же за нами всегда наблюдают с небес! — Широко улыбнувшись, он поднимается на ноги и расправляет подол юката. — Кажется, я засиделся, пора домой. — Тебя не отругают, если ты вернешься без рыбы? — В итоге не выдержав, Кабуто мотает по сторонам головой, пытаясь выцепить слежку, но окрестности спокойны, подвижны лишь блики на синей воде. — Думаю, они уже в курсе, что я приду с пустым ведром, — Оми вешает удочку себе на плечо, поднимает ведерко, — и сегодня им не до рыбы. Все готовятся к похоронам. — Похоронам? Как грустно. — Да, ночью умер мой дядя... — Прими мои соболезнования, Оми-кун. — Кабуто нервно поправляет очки и тоже встает с камней. — Спасибо, вы очень добры, Ноно-сан. Провожая взглядом силуэт юноши, карабкающегося обратно вверх по насыпи, Кабуто держит ладонь на кунае и сосредотачивает всего себя в слухе, так, что различает жужжание пчел, кружащих над желтой россыпью лютиков, кваканье лягушек в заводи на другом берегу и монотонный плеск на далеких, невидных глазу порогах. Он надевает накидку изнаночной стороной, где она другого, грязно-серого цвета, забрасывает дымящие угли камнями и поднимается следом за Оми на дорогу к деревне.

* * *

Кабуто прячется в соседнем с таверной доме и наблюдает за ней с чердака. Она открыта, словно ничего не случилось, на лавках у входа сидят кузнецы и подмастерья, запершие лавки на обед. Окно напротив, из которого Кабуто бежал прошлой ночью, закрыто на глухие ставни. На деревянном карнизе сверху отчетливо виден след пятерни. Кабуто вдыхает запах пыли, поработившей заброшенный чердак, и закрывает глаза. След Оми-куна затерялся в переулке, разрезающем главную улицу в паре кварталов отсюда, где кирпичные бараки упрятаны за бетонный забор, а во дворе собирается траурный народ. Вход охраняют с четырех сторон крепкие бандиты из Кагуя, вооруженные всем тем, что с таким тщанием отливается и отбивается по всей торговой улице. И если сейчас там прощаются с умершим, то позже, когда процессия двинется к единственному, по словам продавца данго, кладбищу при храме, что находится в лесу на склонах гор, они пойдут здесь, мимо таверны. Подолгу рассасывая липкое тесто, Кабуто по очереди выпрямляет затекшие колени и разминает шею: места на чердаке немного, покатая крыша заставляет сидеть скрючившись, а груды нависающего хлама — поджать ноги к себе. Это чулан над одной из многочисленных мастерских, где хранятся затупившиеся инструменты, ржавые корыта для раскаленного железа, ящики с бракованными болванками, иными словами, ничего, что могло бы привлечь взгляд. Ничего, кроме висящего под потолком бронзового амулета-полумесяца, со спутанной красной кисточкой, который Кабуто сдергивает в приступе мародерства и, соскоблив с него пыль, кладет в поясную сумку. Эта простая, но изящная вещица будет хорошо смотреться в кабинете Орочимару-сама. С наступлением вечера таверна закрывается раньше положенного, отключаются вывески и фонари, улицы мгновенно пустеют. Громко хлопает и запирается изнутри дверь в мастерскую, так, что вибрация идет по стене. В окнах жилых домов выключается свет. Кабуто вылезает на крышу и спрыгивает в проулок, осторожно выглядывает из-за угла. Безмолвие опускается на Такуми-но-сато, точно вуаль на лицо умершего, и то, что сперва звучит как вой ветра и хлопанье ставен, оказывается трелью губного органа сё и постукиванием трещотки сякубёси, чьи траурные голоса становятся все громче и громче, пока, наконец, процессия не показывается за поворотом. Кабуто посильнее опускает капюшон и прячется за листьями густого вьюна, стекающего по торцу дома. Во главе процессии — священник в белых одеждах, высокий и плечистый, как все другие мужчины, лицо прикрыто маской кролика с узкими полосками глаз. Курительные палочки в его руках вспыхивают, испуская приторный дым, и опадающий пепел растирается десятками гэта, что следом стучат по гладкому камню улицы. Облаченная в белый сокутай² и кроличьи маски, отличные друг от друга лишь длиной острых ушек, процессия плывет темноте как причудливое облако, сверкающее огоньками свеч, и то ли от увиденного, то ли от раздирающей уши музыки у Кабуто кругом идет голова. Обернутый белым шелком и украшенный хиганбанами³ саркофаг закрыт, но Кабуто и так хорошо известно, кто покоится в нем. По стопам священника движется юноша с длинными локонами пшеничных волос с трещоткой в правой руке, вторя ритму процессии перестукиванием деревянных пластин. Рядом с Оми ступают другие подростки, несущие свечи и четки из лунного камня, и Кабуто вдруг явственно видит среди них Кимимаро, точно призрака, одетого в сокутай цвета первого снега, будто порхающего над землей. Но наваждение тает в холодном воздухе, как витки поминального дыма, растаптывается мужчинами, что шагают синхронно под весом гроба на их плечах. Процессия бредет до конца улицы и сворачивает на широкую лестницу, ведущую в горы. Кабуто движется следом за музыкой и сияющими фигурами, взбирающимися по ступеням к серпу полумесяца. Гроб слегка наклоняется, так что Кабуто различает издалека покойника лежащего все в той же кроличьей маске и туго запахнутом саване. За вершиной лестницы виднеется черный врастающий в скалы сосняк. Звук трещотки сякубёси, словно монетный град, соскакивает с вырубленных в известняке ступеней и осыпается над крышами деревни. Кабуто опережает процессию и первым заходит в лес, где прячется за липкими стволами сосен. Когда белые шапочки и кроличьи ушки показываются с того края лестницы, жалобный вой губного органа разлетается в чаще звенящим эхом. Кабуто перемещается между деревьев, неотрывно наблюдая, как две дюжины человек прорезают черную кромку леса и растворяются в нем, точно пролитое на землю молоко. Вдоль дороги, которой они идут, вырастают грубо обтесанные надгробия и статуи бодхисатв со звериными лицами, не различимыми в темноте. Траурный бой отражается от развесистых крон и звучит будто со всех сторон сразу. Свечи в руках скорбящих истаивают, огоньки гаснут один за другим, но они все движутся в самую глубину леса, который начинает казаться Кабуто бесконечным, но он надеется, что они выведут его к храму и к реликвии клана Кагуя. Интересно, как она выглядит? Может, как бронзовый полумесяц с кисточкой, лежащий в кармашке поясной сумки, или как нефритовый кролик цвета речной воды. В руках замыкающего процессию гаснет последняя свечка, и Кабуто слышит громкий звук у себя за спиной, похожий на треск сухой ветки, но позади никого нет, только густая тьма, подталкивающая идти на смутное сияние белых сокутаев. Он поворачивается обратно, и грудь сковывает страх — та же тьма теперь перед ним, и на слабо подсвеченной небом дороге никого нет. Как же так, ведь он отвлекся не больше, чем на секунду, и уже упустил их из виду, словно они испарились, но жуткая музыка и шорох гэта по устланной листьями тропе все еще звучит в голове. Он снова слышит треск веток, но боится смотреть назад, лишь крепче хватается за кунай и бежит вперед, перепрыгивая через корни и поросший мхами валежник. Кровь оглушительно стучит в висках, как в ритуальный барабан. Кабуто бежит все быстрее, пытаясь уловить белые образы идущей словно в невидимом, но хорошо слышном параллельном мире, процессии, и когда треск разносится у него прямо над ухом, он, наконец оборачивается. Последнее, что Кабуто видит перед собой, — как брошенный вслепую кунай проходит сквозь источающую лунный свет кроличью маску.