Черный ящик

Кабуто открывает глаза, но кажется, что ничего не меняется. Нет света. Нет звука. Только затхлый воздух и мягкая тишина подвала, в которой прекрасно слышен стук сердца. Он прижимает холодные пальцы к щекам, ощупывает лицо, воссоздавая в темноте его форму, и слегка давит на веки, возбуждая слабую боль в глазах. Во всем теле ужасная слабость, ноги кажутся ватными, руки, напротив, налиты железом, и то, что лучше всего выдает в нем живого — желание справить нужду. Под лопатками бамбуковая циновка, которая тихо хрустит, когда Кабуто переворачивается на живот, чтобы кое-как подняться, цепляясь за темноту. Он ощупывает низкий свод, точно вытесанный из цельного камня, бредет вдоль гладких стен, натыкается на металлический чан в углу и нетерпеливо использует его по назначению. Затем проводит по толстым прутьям входной решетки, и темница вырисовывается в голове — она напоминает грот в глубине скалы, прутья вгрызаются в слоистую породу, но нет ничего напоминающего дверь, ни стыков, ни замка. Кабуто замахивается, чтобы разрубить чугунные прутья ребром ладони, но зеленый свет чакры не прорезает тьму, а ушибленная рука отскакивает от металла. Он пробует еще раз собрать чакру в пальцах, но они ощущаются как чужие и неподвластные, и все, что Кабуто отчетливо чувствует, так это тягучую боль в солнечном сплетении. Сжимая ткань на груди, он обнаруживает себя одетым в хлопчатый дзюбан и простые хакама, и при нем нет его личных вещей: поясной сумки, очков, даже резинки для волос. Он раздвигает края дзюбана, чтобы дотронуться до солнечного сплетения, и кожа горит от прикосновения. — Вы ведь уже догадались, что это печать подавления чакры? Звонкий юношеский голос пробирает, как заметавшийся по гроту сквозняк. В темноте за решеткой чиркает спичка, и пламя керосиновой лампы наделяет предметы вокруг цветом и тенью. Оми вешает лампу на крюк и оборачивается к Кабуто. Он выглядит совсем не так, как утром на берегу реки — вместо простого юката на нем белое каригину¹ со шнурованными рукавами на голое тело, распущенные волосы лежат идеально вычесанными прядями. Теперь, при свече, Кабуто видит у себя на груди черный иероглиф, заключенный в алой окружности. На языке сухо, так что голос звучит растерянно и хрипло: — Я попался в гендзюцу вчера вечером? — Попались, но вчера ли? Вы здесь уже три дня, Ноно-сан. Если, конечно, вас так зовут. Запрокинув голову к своду пещеры, Кабуто со свистом вздыхает. Когда-то его уже ловили на миссиях, сажали под замок и грозились пытками, но у него всегда был путь к отступлению и его техники, не требующие ничего, кроме холодного разума и собственных рук. — Кабуто. Это мое настоящее имя. Якуши Кабуто. — Как я могу быть уверен в этом? — Никак, но это действительно мое имя. Другого нет. Приблизившись к прутьям, Кабуто опирается на них виском и улыбается себе под нос. Он слышит, как Оми подвигает стоящий под лампой табурет и опускается на него, разглаживая полы каригину. — Вы хитрый лис, Якуши-сан. А мы ненавидим таких как вы. Оми говорит все тем же ровным голосом проповедника, и Кабуто не отказывает себе в насмешке. — Потому что лисы едят кроликов? — Потому что у лисов нет лиц. Они так долго притворяются кем-то другим, что забывают, кем они были когда-то. Очень просто творить зло, когда у тебя нет лица, верно? — Он вынимает из рукава потрепанный амулет в виде луны. — Я нашел это в вашей сумке. — Хах, будет странно, если я скажу, что нашел эту вещь на чужом чердаке и взял себе в качестве сувенира? — Вам это кажется смешным? Вы разве не понимаете, в каком положении оказались? Ваша сила запечатана, и мне ничего не стоит убить вас так же, как вы убили моего дядю. — Я защищался, твой дядя и его брат напали на меня посреди ночи. — Конечно! Ведь вы расспрашивали о нас и посмели явиться в обличии Кимимаро! — Спокойствие Оми дает трещину, он стискивает амулет в дрожащем кулаке, и шелковая кисточка заходится в мелкой тряске. — Чего вы хотели, Якуши-сан? Только не говорите, что не знали, как много он значил для нас. Чуть липкий каменный пол холодит ступни, и Кабуто, решая сдаться в борьбе с недомоганием, опускается на циновку и поджимает замерзшие ноги под себя. И ведь ему нечего соврать Оми-куну, нечего противопоставить тому, что его тычки пальцем в небо, его самолюбие и слабое представление о том, кто же такой Кимимаро Кагуя на самом деле, обернулись ловушкой, в которую Кабуто сам себя заманил. — Я не знал этого. И будь у меня хоть какое-нибудь представление, я бы ни за что не совершил такую глупость. Все равно, что надел на голову осиное гнездо. Эту шутку Оми так же оставляет незамеченной, сидя с неподвижным благородством фарфоровой статуэтки в терпеливом ожидании, когда Кабуто вернется к разговору. И он продолжает на одном дыхании, выдавая все оставшиеся карты, потому что ему нечем крыть, кроме правды. — Я знаю, что это звучит неправдоподобно, но я не соврал тогда у реки. Я действительно ищу лекарство от болезни костей. Долгое время я бился над ним впустую, пока не узнал, что в стране Рек прячутся выжившие Кагуя, что они поклоняются Великой матери и что в Такуми-но-сато есть храм, где хранится реликвия, способная излечивать смертельные болезни. Сквозняк раскачивает огонек лампы, отчего тень Оми то уменьшается, то расползается по блестящей от вкраплений кварца стене. Его взгляд резко меняется и, даже сокрытый в темноте, выглядит недобрым. Кабуто хорошо знает этот шелестящий, чуть влажный звук расходящейся плоти — он слышал его слишком много раз, когда просил Кимимаро обнажить свои кости. Он видит, как из тени Оми-куна прорывается длинный отросток, как он ослабляет шнуровку рукава и вытаскивает заостренную кость из плеча. — Что вы слышали о реликвии? Выкладывайте все как есть, или я проткну вам сердце! Кабуто с вызовом смотрит на острие костяного кинжала, нацеленного ему в грудь. Вряд ли он успеет увернуться от броска, да и какой в этом толк. — Мне больше ничего неизвестно. Оми-кун, как думаешь, оказался бы я здесь, если бы знал что-то еще? Они прожигают друг друга взглядом до тех пор, пока Оми не опускает кинжал. — Впрочем, какая теперь разница. Вы все равно умрете, Якуши-сан. Вас принесут в жертву Великой матери. Очень жаль, ведь вы владеете медицинскими техниками и могли бы стать очень полезным, если бы не полезли не в свое дело и не убили моего дядю. Потерев уставшие от мерцания лампы глаза, Кабуто качает головой. — Думаешь, твой дядя был хорошим человеком? — Каким бы он ни был, вы точно плохой человек, Якуши-сан. И только это важно. Меч рассыпается в руке Оми, и белый песок шуршит по гранитному полу. Он подтягивает шнуровку, бросает на камеру последний, полный презрения взгляд и уходит, оставив на крючке лампу. Прежде, чем его шаги затихают вдали, Кабуто громко, сквозь грустный смех, кричит ему след. — Оми-кун, ты называешь меня лисом, но ты и сам прекрасно меняешь лица. Ты совсем не похож на того милого простачка, с которым мы готовили рыбу. Так ловко обвел меня вокруг пальца! Где-то в глубине пещеры громко хлопает дверь.

* * *

Одиночество и сырой полумрак уже давно ему как родные. Хотя Кабуто чаще бывал по ту сторону камеры и смотрел на заключенных сверху вниз, ногой задвигая поднос со скудным пайком под решетку. Для подопытных в деревне Звуков отстроены целые бараки с подведенными линиями усыпляющего и ядовитого газа на случай, если те выберутся из клеток и начнут вести себя так, как им вздумается. Это всякий раз было хлопотно, когда потерявшие человеческий облик узники срывались с цепи и Кабуто жестоко, с потерями, загонял их обратно. Подлитый с утра керосин догорает в лампе и дымит напоследок. Кабуто закрывает глаза, убирая руку под голову. Его черный ящик отпирают два раза в день, дают клейкий рис с горькой репой и кружку крепкого чая — достаточно, чтобы Кабуто протянул до полнолуния, когда его, по словам Оми-куна, распнут на алтаре, разделив на чакру и плоть, что затем по отдельности скормят какой-то там матери, точно голодной собаке. И что он может поделать с этим? Подавленная чакра еле струится по телу, ледяная, как вода в замерзающем ручье. Кабуто отвык жить с постоянным ощущением боли, но теперь приходится мириться с непроходящими синяками от избиений надсмотрщиком, тем самым бритоголовым, чей брат по милости Кабуто испустил дух. И ведь надо же было так оступиться! Когда Оми-кун в последний раз приходил к нему, у них случился короткий, но болезненный разговор. — Якуши-сан, как думаете, ваша семья начнет вас искать? — Еще бы! Они придут за мной, уже совсем скоро, и вырежут всю вашу деревню. — Вы же врете, так? Нет у вас никакой семьи, Якуши-сан. Не у такого как вы. — Плохие люди часто сбиваются в стаи. Боишься возмездия, Оми-кун? — Не боюсь, просто… Вы же для Кимимаро искали лекарство? — Для него. Но можешь расслабиться, никто не знает, где я сейчас. И раз уж я умру, то и Кимимаро останется недолго». Поставив перед собой руки, Кабуто наугад складывает последовательность из пяти печатей, потом меняет их местами и складывает снова, еще раз, еще и еще. Все дни, что Кабуто заперт здесь, он терпеливо перебирает ключи от подавляющей техники, надеясь, что уж последующий наверняка подойдет. Он давно догадывается, что у клана Кагуя может быть собственный язык ниндзюцу, но перебор комбинаций, их нашептывание и фиксирование в голове — единственное, что удерживает Кабуто от соскальзывания в совсем другой черный ящик. Тот, что доверху заполнен остывшей кровью, неколебимой, как болотная пленка, и чья крышка со стуком захлопнется, стоит Кабуто с плохо скрываемым облегчением перешагнуть за его край. Потому что провалил задание. Потому что не оправдал доверия. Потому что никто за ним не придет. На третьем десятке ключей Кабуто сдается, отбросив воображаемую связку, и заставляет себя размять ноги в бездумной ходьбе по кругу. Если бы он как-то мог передать сообщение Орочимару-сама, спросить у него совета или перенести свой разум в его бесконечно огромную библиотеку, где в увесистых свитках уже давным-давно раскрыты все секреты запирающих чакру техник… Остановившись, он прижимается к стене лбом, и его рыхлое сознание окутывает холодное равнодушие гранита. Сердце спутанно бьется, припечатанное всего одним словом — «подавить». На матовой глади остывшей крови набухает и лопается крошечный пузырек. В темноте под яростно сомкнутыми веками загораются желтые, гипнотические глаза. Вот его лаборатория, паноптикум мертвых предметов, наделяющих жизнь Кабуто знанием. Вот его комната с высокой кроватью и смятыми простынями, наделяющая жизнь Кабуто смыслом. Вот его руки на белых плечах Орочимару-сама, и губы, вымаливающие поцелуй, дрожь в коленях и горячая теснота в груди, ломящая кости. Его объятия, жадно заключающие в себя все, до чего он способен дотянуться; его седые волосы, разметанные по шелковой подушке с запахом талька, постоянная жажда внизу живота, стоит ему лишь подумать о том, как блестящая белая змея оплетает его разнузданное тело; избирательные прикосновения, за каждое из которых Кабуто готов убивать снова и снова. Его запрятанные в черном ящике образцы собственных чувств под раздавленными предметными стеклами, за трещинами которых уже не различить переписанного дважды прошлого. Смутные лица родителей, погребенных в общей могиле. Смутное лицо монахини в круглых очках. Яркое, как только что разведенная тушь, лицо господина, поглаживающего его по щеке, и кривая улыбка, венчающая сострадательный шепот. «— Мой дорогой Кабуто, просто любить никогда недостаточно, нужно действовать, иначе смерть отберет у нас все. — Я не позволю этому случиться снова». Сорвавшийся всхлип усиливается эхом пещеры. Он зажимает глаза ладонями, и по локтям без остановки текут слезы, обжигая потресканные губы, но Кабуто не может, больше не хочет успокаивать рыдания. Его скручивает тошнота, на языке возникает привкус желчи, но в желудке пусто, так что он долго откашливается, сотрясаясь всем телом, как больной Кимимаро в своих затяжных, всегда со вкусом обставленных приступах. Плевать, если его дурацкий, подогретый ревностью проступок погубит самого Кабуто, но что будет с Орочимару-сама? Отняв мокрые руки от лица, Кабуто в сердцах бьет по стене, и на мгновение темноту рассеивает мерцание чакры. Ребра ладоней входят в гранит, острая крошка осыпается на босые ступни и стучит по полу. Кабуто перестает дышать, перед глазами горят отпечатки зеленого света. Он обрушивает удар во второй раз, но чудо не происходит вновь, а кандзи на груди взрывается такой болью, что он оседает на пол и, подтянув циновку, сворачивается на ней эмбрионом. Когда он спустя целую вечность наконец-то проваливается в приятный, наполненный легким бытом сон, ему кажется, что это совсем не сквозняк перебирает его волосы над ухом, а холодная рука господина, склонившегося к нему после изнурительной, но такой сокровенной ночи, и он тихо, необычайно искренне произносит: — Я верю, что ты вернешься как можно скорее. Что-то происходит с другой стороны, за изнанкой черного ящика, откуда доносится грохот решетки и плеск воды. Глаза с трудом разлепляются, и в расплавленных кругах света подрагивает враждебный силуэт придерживающего дверь клетки. Грубый голос царапает слух. — Ты владеешь Ирьениндзюцу? Кабуто лежит на животе, и ему приходится задрать голову, чтобы взглянуть в неразборчивое лицо бритоголового. — Только им и владею. Он с усилием воли встает, и к нему подвигают кадку с водой, что расточительно льется за край. — Умывайся и пошли. Он молча снимает посеревшее от носки хаори, развязывает пояс на хакама и с наслаждением обливается водой. Мытье приводит его в чувство, и смывая с себя недельную грязь, Кабуто то и дело поглядывает на рытвины в стене и подхватываемые водой осколки гранита. Связав ему руки, двое из Кагуя выводят Кабуто в предутренний лес. Он набирает полные легкие тягучего хвойного духа, блестящая от росы трава холодит пальцы ног. В светлеющем небе тает надломанная монета растущей луны. Его ведут на опушку, где в массиве доломитовых скал прорублены длинные окна-бойницы, а овальный портал закрыт внушительной металлической дверью. Беспорядочное постукивание, исходящее от храма Кагу-но-чи, — это звуки развешанных на уступах костей, свитых в длинные цепи и ударяющихся о скалы на каждом выдохе ветра. На площадке перед порталом стоят каменные фонари, сложенные в пирамиды булыжники и стеллажи с поминальными дощечками. Чуть подальше — неглубокая ниша, напоминающая пересохший пруд, в середине которого высится ржавый, с человеческий рост стержень. Кабуто заводят в пещеру, где по стенам дымят бамбуковые факелы и плетутся барельефы: концентрические окружности запятых томоэ, люди с кроличьими ушами и похожими на инжир плодами в руках, армии, идущие друг на друга под огромным глазом луны. От стойкого запаха гари и ладана в горле немного першит. Они поднимаются в келью на втором этаже, и за Кабуто запирается дверь. Здесь все напоминает лазарет: кровать, запрятанная плотной шелковой шторой, бамбуковая мебель, полки с лекарствами в глиняной и стеклянной посуде, устланный циновками пол и драпированные тканью стены. Сквозь окно-бойницу смущенно просачивается небо. Бритоголовый усаживает его на стул, зажигает потекшую свечу на тарелке и достает с полки плетеную шкатулку, в которой Кабуто с удивлением видит кровяной шарик из своей поясной сумки. — Сможешь сделать такие пилюли? — Да, но из воздуха не получится. На стол опускаются пергамент и ручка. — Пиши, что тебе нужно. Какие-то инструменты — тара, спиртовки, весы — есть в ящике снизу. Остальное найдем. Все время, что Кабуто выуживает из расхоложенной памяти ингредиенты, тяжелая рука неприятно давит на его плечо и снимается лишь тогда, когда список закончен. Пробежавшись по нему глазами, бритоголовый подозрительно щурится, а затем передает бумажку другому надзирателю, и тот исчезает за дверью. — Мы проверим пилюли на тебе, чтобы ты не вздумал нас отравить. — И в мыслях не было, — вежливо врет Кабуто, присматриваясь к покачиваниям шторки. Кто-то бесшумно шевелится на кровати. — Можно мне мои очки? Когда приносят ингредиенты из списка, полоска теплого света уже делит комнату надвое. Бритоголовый стоит у дверей, прожигая затылок Кабуто недоверчивым взглядом. Непросто приготовить хорошие пилюли в таких условиях — со всем инструментарием своей лаборатории и алхимическими свитками Кабуто почти позабыл примитивную механику, но монотонное встряхивание бычьей крови в собранном из того, что нашлось в ящике, дефибринаторе куда лучше, чем заточение в камере. Он взвешивает шансы на спасение: на ослабленных ногах от зверей Кагуя далеко не убежать, из оружия у него еле режущий нож и разбитая мензурка. Кажется, что сил не хватает даже на то, чтобы растереть кристаллы розовой соли в глиняной ступке. Бамбуковая кровать скрипит, тонкие пальцы отодвигают край шторы, а затем показывается голова юноши, заглядывающего в комнату. — Доброе утро, Оми-кун! — пропевает Кабуто, не поворачиваясь к кровати. Соль тихо потрескивает под выверенными движениями песта. — Не заговаривай с господином! — осаживает раздраженный голос из-за спины. Шторка резко закрывается, и Оми выглядывает уже с другой стороны балдахина, обращаясь к своему хмурому родственнику. — Одзи-сан, оставите нас наедине? — Я уже допускал эту ошибку, когда оставил его со своим младшим братом, так что нет. — Его чакра запечатана, я легко справлюсь с ним. — Простите, не могу. — Одзи-сан, это не просьба. Оставь нас. Улыбаясь себе под нос, Кабуто не замечает, как его руки застыли над ступкой, пока он вслушивался в разговор. Тяжелый вздох, поворот петель, и вот они одни в разрезанной солнцем келье. Оми встает с кровати, завязывает на лодыжках красные дзори и медленно подходит к окну. Длинные спутанные со сна волосы и светлые ресницы вспыхивают, как золото, под глазами усталые полусферы, и он поглаживает руку со свежими гематомами, глядя без всякой радости на рассвет. — Вы хорошо знаете свое дело, Якуши-сан. — К сожалению, не так хорошо, как хотелось бы. — Расскажите мне про Кимимаро. Я столько лет верил в его смерть, что с трудом могу представить его живым. Счастлив ли он теперь? Стараясь не смотреть лишний раз в его сторону, Кабуто бережно складывает фильтр из марли, закрепляет его над мензуркой и процеживает вспененную до желтизны кровь. — Не уверен, что мы с Кимимаро-куном друзья, скорее соратники, но, думаю, он вырос достойным человеком. Он предан себе и делает то, что действительно хочет. Если бы не болезнь, я мог бы с уверенностью сказать, что он счастлив. Отведя руки за спину, Оми беспокойно мнет пальцы, слегка царапая ногтями тыльную сторону ладоней. — Тогда я завидую ему — он бы никогда не смог жить так, как хотел, если бы остался с нами. Он был нашим мессией, прямым ребенком Великой матери, один в один похожим на нее. Когда Кимимаро похитили, мне пришлось занять его место. За окном поднимается ветер, и по стенам чиркают тени от разметавшихся перед окном костяных цепей. На дне мензурки капля за каплей копится темный железистый сгусток. — Оми-кун, я буду рад, если ты просветишь меня о вашей вере. Я, по большому счету, уже наполовину мертвец, и если это такая уж тайна, то считай, что говоришь с мебелью. Снова двинувшись в путь по келье, Оми берет в руки костяной гребень и принимается очень бережно, снизу вверх, расчесывать пшеничные волосы. Глаза его блуждают по комнате, словно он ищет разрешения, написанного невидимой рукой на потемневших от времени драпировках, и далеко не сразу начинает свой монолог. — Тысячи лет назад Великая мать вкусила плод Дерева чакры и стала прародительницей шиноби. Она была могущественной, но милосердной, и сумела остановить страшные войны древности. В ее правление на земле воцарился мир, но все завидовали силе Великой матери, даже самые близкие, и она была предана и убита ими. Ее скелет, все, что осталось от тела, разобрали по частям, каждый хотел прибрать к рукам ее силу. Даже после физической смерти кости Великой матери остаются наполнены жизнью и даруют бессмертие тому, кто их носит. Мы, ее рассеянные по всему свету потомки, храним эти кости и верим, что дух ее обитает на Луне и скоро она снова сойдет на землю, чтобы установить окончательный мир для людей. Кабуто взбалтывает сгусток и поднимает мензурку над пламенем спиртовки. Бурый осадок потихоньку начинает бурлить, и закручивающийся по спирали пар вытекает из горлышка. — Должно быть, ты очень гордишься тем, что стал мессией семьи Кагуя. Втайне наблюдая за Оми в выпуклом отражении на мензурке, Кабуто замечает, как тот на мгновение останавливает движения гребня, и отвечает совсем тихо, возможно, боясь, что стоящий за дверью дядя услышит его. — Таково мое предназначение. Но если бы я мог выбирать свою жизнь, то предпочел бы родиться простым рыбаком или совсем не рождаться. — Это настолько тяжелая ноша? Оми со стуком откладывает гребень и принимается разделять волосы на одинаковые по плотности локоны, чтобы заплести их в косу. — Шикоцумьяку — дар и проклятье одновременно. Кости создаются из смешения плоти и материнской чакры. Мессия — это сосуд, из которого черпают утраченное до тех пор, пока он не опустеет. Взяв в руки деревянную палочку, Кабуто осторожно вычерпывает остаток засушенной крови на вощенную бумагу. — Напоминает любовь к тому, кто ценит тебя, но не отвечает взаимностью. Это очень больно. По стене снаружи пещеры снова стучат взбудораженные ветром кости. Грустно улыбаясь краешком губ, Оми прихватывает кончик косы обычной резинкой, в которой Кабуто легко узнает свою. Усмехнувшись, он говорит уже чуть более веселым голосом. — Значит, эти кровяные пилюли для тебя? — Они для всех. И для вас тоже. Полная луна очень жадная до крови, Якуши-сан. Поправив перед мутным зеркалом пояс и воротник дзюбана, Оми подходит к двери, сжимает ручку и застывает в раздумьях. Кабуто кладет сверток с черным порошком на медные весы и перебирает крошечные гири, пока чаши, наконец, не замирают друг напротив друга. Прежде, чем выйти из кельи, Оми дрожащим голосом произносит странные, похожие на загадку, слова. — Якуши-сан, когда придет ваш черед, посмотрите туда, где висят полумесяцы.

* * *

Полнолуние заступает на двенадцатый день заключения, и в темницу к Кабуто спускается несколько мужчин из Кагуя. Сперва перед ним ставят миску с кровяными пилюлями, и, хорошо зная, как плохо они удались, Кабуто терпеливо разгрызает их шарик за шариком. Его обмывают теплой водой, убирают волосы, обряжают в черный саван и широкой кисточкой перечеркивают лоб красной тушью. Вместе с ним к храму ведут и других пленных, всех, кто подобно Кабуто, был пойман в Такуми-но-сато за слежкой за Кагу-но-чи. На площадке перед порталом горят каменные фонари и шелестят белоснежные сокутаи. Гремят над лесом широкие барабаны и деревянные трещотки, и даже если это снова гендзюцу, у Кабуто нет способностей развеять его. Рот завязан толстым красным шнуром, давящим на язык, перед глазами расплываются очертания его собственных ног, бредущих по узкой тропинке с вкраплениями бледных цветов. Их усаживают на колени по периметру гладкой каменной ниши, и вкруг них заключаются два плотных кольца из Кагуя, бормочущих молитвы в прижатые к губам ладони. Полоска багровой туши медленно стекает по лицу. В грудной клетке на удивление тихо, будто там ничего больше нет, лишь тоскливая пустота перевернутой вверх дном драгоценной шкатулки. Барабаны стихают, как и невыразительное жужжание сливающихся друг с другом сутр. Кольцо людей раскрывается, и во внутренний круг медленно, чеканя шаги, входит мессия. Голову Оми-куна венчает высокое украшение из зазубренных костей, журавлиных перьев и шелковых кисточек. В руках у него букет из полыни и веток хвои, перевязанный длинной лентой, что взметается белым хвостом кометы, стоит барабану зазвучать вновь. Оми ведет букет перед лицом каждого из собратьев, обильные рукава хаори взмывают, как крылья испуганной птицы, светлые косы закручиваются вслед за его телом, и больше всего этот танец напоминает Кабуто техники Кимимаро: его траектория, изящные прогибы назад, резкие выпады руки, выбрасывающей стрелы костей. С трудом отведя завороженный взгляд, Кабуто осматривается. За спиной и перед ним стена из сокутаев, запястья его крепко связаны, зубы не способны перегрызть даже шнур. Наконец, танец заканчивается, и Оми подходит к первому узнику, сидящему напротив Кабуто. Его ставят на ноги, выкручивая и без того обездвиженные руки, и отчаянный стон заглушается нарастающим боем музыки. Оми проводит букетом по покрытым испариной лбу и щекам, а затем опускает свободную руку на судорожно вздымающуюся грудь. Кабуто опускает глаза, не желая наблюдать, как исступленно рыдающему мужчине наживую вырывают сердце, но этого не случается. Рука Оми-куна проваливается в тело через ткань савана, как под гладь стоячей воды, и прежде такое на глазах Кабуто проделывал лишь его господин, обращающий любую материю в свою блестящую шутку. Агония узника вдруг обрывается, он замирает, голова падает на толстой шее, как надломленный цветочный бутон. В руке Оми-куна чарующе светится нечто похожее на грецкий орех, собранный из тысячи нитей сверкающей чакры. Удерживая его между пальцев, Оми подносит плод к губам тех, кто держит мертвое тело, и, склонив голову к клубку беспокойного света, они по очереди откусывают от него, пока он полностью не растворяется у них на зубах. Оми отходит в сторону, направляя их выверенным движением букета к каменной нише. Вкусившие плод спускаются к металлическому шесту и с треском разрываемой плоти насаживают на него мертвеца. Кровь, разжиженная и умноженная целой миской черных пилюль, быстро скапливается на дне ниши, и пока она, истощившись, не принимается падать редкими каплями, Оми снова кружится в мистической пляске. Четки из лунного камня переливаются у него на шее, бронзовые амулеты, закрепленные по обеим сторонам от воротника, покачиваются в ритме танца. Кабуто узнает их, те самые полумесяцы с кисточками, один из которых он выкрал на чердаке. Пьяный от смеси восторга и ужаса, Кабуто мечтает выжить хотя бы ради того, чтобы рассказать об увиденном Орочимару-сама, предупредить его и на секунду, глядя в распахнутые от удивления глаза, ощутить свое превосходство в тайном знании, добытом в таком страдании, что скорей бы оно завершилось. Истекшее тело снимают и уносят прочь. Погрузив шапку букета в сцеженную кровь, Оми пускается по кругу, окропляя алчущие его сокутаи. Попавшие на лицо тяжелые капли ощущаются, как влажные поцелуи на коже, и, пытаясь избавиться от странного наваждения, Кабуто старательно трется щекой о плечо. Ритуал повторяется снова. Когда Оми-кун во второй раз бросается в танец-прелюдию, Кабуто встречается с ним глазами, и равнодушные губы юноши вздрагивают в мимолетной, но четкой, как пробежавшая по лицу судорога, улыбке. Второй умирает женщина, стоически терпящая боль от вырывания плода чакры из ее тела. Кабуто задирает лицо к небу, где желтый глаз луны приближается к остриям доломитовых скал. Он пытается воззвать к запечатанной силе, до боли сжимает веки, стремясь разбудоражить страх неминуемой смерти, но отчего-то ни одна струна не отзывается в нем. Тогда он злится на себя за то, что сдался и принял участь стать следующим из тех, чью душу, сжатую до размеров неспелого яблока, вынут и сожрут так ненавистные ему дикари Кагуя, но и это не срабатывает: он безуспешно чиркает спичкой из промокшего насквозь коробка. И в этих попытках пробудить себя, подтолкнуть к жизни, Кабуто не замечает, как фигура Оми-куна предстает перед ним, а жесткие руки стоящих сзади хватают его под локти. Оми-кун не смотрит ему в глаза, но его движения нарочито медленны, влажное, пахнущее хвоей и металлом кропило бережно скользит по щекам Кабуто, утешая его напоследок. Затем Оми-кун делает то, чего он не делал с предыдущими узниками, — отводит кропило к своей груди, и Кабуто пристально смотрит на два повернутых полумесяца, висящих аккурат там, где заканчивается грудина и начинается мягкий живот. Брови Кабуто вздрагивают, то ли кожаные барабаны, то ли разгоряченное сердце стучат так, что темнеет в глазах. Ладонь Оми опускается на его солнечное сплетение, туда, где под саваном загорается черный иероглиф. По белому рукаву расходятся темные брызги. Они смотрят друг другу в глаза, но Кабуто не чувствует боли, не ощущает агонии, нарастающей с криком, что не находит выхода из перевязанного рта. Оми хмурит бесцветные брови и губы его вдруг складываются в слове, считав которое Кабуто давится воздухом. — Кай²! Печать подавления слетает, как сбитый ломом замок, сияние прорвавшейся чакры отражается от белых одежд. Веревки слетают с запястий, и, складывая ладони острыми скальпелями, под низкий гул замирающего, как неспешно опадающая ткань, времени, Кабуто вонзает руки в живот Оми-куна и выхватывает нижние ребра, что по форме похожи на две молодые луны — настоящую и ее отражение. Может, его вышедшему за пределы разуму уже просто мерещится, как склонившийся к нему по инерции Оми-кун мягким голосом шепчет: — Вот и разгадка, Якуши-сан. Он выплевывает мигом раскушенный шнур. Он чувствует, как острый костяной кинжал вонзается ему в спину, но плотность чакры в накаченном лекарствами теле такая, что Кабуто выталкивает лезвие изнутри. Он видит, как плотные кольца Кагуя угрожающе смыкаются на него, но тут Оми-кун отшатывается и заносит руку для последнего, завершающего танца. Тяжелый, буйно цветущий алым подол его хаори закручивается, как падающий с ветки цветок камелии, и на площадке поднимается ветер такой силы, что процессия разлетается пригоршней подброшенных лепестков. Кабуто кубарем катится по ступенькам на лесную опушку, земля и небо бесконечно вращаются перед глазами, и он останавливается, лишь вцепившись руками в глинистый дерн. Поднявшись на ноги, он пропадает в темном, текущем с гор вплоть до самой реки лесу призраков, и в беспамятстве скачет по веткам сосен, прижимая к себе еще теплую, будто пульсирующую, реликвию и не оборачиваясь ни на бьющие по ушам крики, ни на пронзительный скорбный плач, ни на обманчивый треск сухостоя.

* * *

Деревня Звука встречает Кабуто грозой и холодным ливнем. Просачивающаяся в подземелье вода несется по желобам и с грохотом падает в бурлящий за ржавой решеткой сток. Кабуто еле волочит ноги, хватаясь за стены в бесчеловечно длинном, но таком родном коридоре, в конце которого, у дверей своего кабинета, его ждет Орочимару-сама. — Ох, как же ты паршиво выглядишь, и что на тебе надето? Тебя хоронили? — Он заливается скрипучим смехом и останавливается лишь тогда, когда Кабуто падает ему на плечо, утыкаясь носом в шею. С седых волос и одежды стекает вода, тело мелко дрожит от холода. Белая ладонь господина прикасается к его затылку, и Кабуто делает глубокий вдох, подавляя клокочущие внутри чувства. — Хорошо, что ты вернулся, у меня есть новости для тебя. Я нашел себе тело! Как же оно прекрасно, настоящий идеал. Тот, кого я хочу больше всего! Учиха Саске-кун, младший брат Учиха Итачи. Кабуто смотрит прямо перед собой на открахмаленную стойку хаори, на выступающую округлость позвонка под ворохом черных волос. Язык немеет, будто во рту все еще веревочный кляп. Он медленно поднимает голову и, глядя в желтые, горящие безумным желанием глаза, осторожно переспрашивает: — Учиха Саске? Что с ним? — Он единственный живой Учиха кроме своего брата, и я слышал, что он уже пробудил шаринган. Конечно, Итачи гораздо талантливее, но ты знаешь, чем тогда все закончилось… — А как же Кимимаро-кун? Вы передумали насчет него? — Кабуто, ты ведь и сам понимаешь, — Орочимару-сама гладит его по плечу и говорит с притворным сожалением, — Кимимаро слишком ненадежный вариант. Конечно, он еще принесет нам пользу, но я не стану так рисковать. Кабуто несколько раз бездумно кивает, висящие плетьми руки сжимаются в кулаки. — Простите, Орочимару-сама, мне нужно отдохнуть после задания. И, кажется, впервые отвернувшись от господина по собственной воле, он бредет по коридору в обратную сторону. Все радостные слова, что он придумал, преодолевая невыносимую дорогу домой, застревают в груди металлической дробью. В комнате зажигается свет, и первым делом Кабуто идет к секретеру, из которого извлекает новую пару очков. Из зеркала на него смотрит изможденное лицо с паклями влажных волос и разводами красной туши на лбу. Он достает из-за ворота сверток, кладет на столешницу и медленно разворачивает замызганную тряпицу. Между согнутых дугой ребер, наполовину обращенных в труху, тускло поблескивает бронзовый полумесяц со слипшейся от крови шелковой кисточкой.