Lima Syndrome

Все мы обретаем то, чего желали, слишком поздно.

Время идет, Валерий встает с постели, шлепает босиком до раковины в ванной, умывается, кашляет, смотрит, как розовеет вода в стоке. Вид крови, исторгаемой собственными легкими, стал слишком привычен, чтобы Легасов задерживал свое внимание – Валерий берет полотенце и выползает на кухню. Три года назад он просыпался с мечтой навсегда остаться одному. Не отвечать на телефонные звонки, не разговаривать с соседями, не отказываться снова и снова от утомительных приглашений на дни рождения.

Мы обретаем то, чего желали, слишком поздно.

Он даже бросил пить, заменив алкоголь сигаретами – курение подразумевало одиночество, в то время как водка требовала собеседника. Валерий всегда был скверным собеседником – слишком резким, слишком прямолинейным и скучным из-за узости кругозора. О чем с ним говорить? Борис о чем-то говорил. Легасов сидит на кухне, полностью одетый. На часах семь-сорок, через десять минут он должен выйти из квартиры, закрыть ее и спуститься на улицу, чтобы ровно в восемь подойти к газетному ларьку. Он купит одну «комсомольскую правду», пачку сигарет и зайдет в хлебный рядом. Потом – обратно.

Мы обретаем слишком поздно.

Каждый день Валерия расписан по минутам. Как правило, это одни и те же рутинные действия, которые он повторяет и повторяет, без опозданий, без спешки, регулярно: спуститься за газетой в восемь, позавтракать в девять, выйти на улицу в десять, вернуться в одиннадцать, медленно умирать от скуки и тоски до пяти вечера, начать читать химическую энциклопедию в пять, в семь поесть, в восемь выкинуть мусор, в девять выпить безвкусный чай. В десять лечь в постель. В семь открыть глаза.

Поздно.

Это расписание, нормального человека сводившее бы с ума, помогает Легасову остаться в здравом уме. Он цепляется за график, как утопающий за опору. Если бы графика не было, он бы не вставал утром с постели. Единственное, что не вписано в его расписание, это сигареты. Их должно просто хватить на сутки, остальное не важно. Он курит так часто, что кухня подсвечивает голубоватым дымом, как небо над Чернобылем. - Я атомный реактор, - говорит себе тихо Легасов и выпускает дым изо рта, - РБМК-51. Его день рождения прошел месяц назад. Пятьдесят один – полвека и еще немного. Легасов на каждом вдохе чувствует, как легкие отзываются хрипом. Он думает, что Борису много больше, чем ему, и он тоже умирает. Это их роднит. В восемь он подходит к ларьку. Газета, скрученная в трубку, немного смятая, протягивается ему продавцом не глядя. - Спасибо, - говорит он так же вежливо, как и вчера, как и позавчера, - до свидания. Интересно, у продавца тоже инструкции с ним не разговаривать? Даже если и так, он не думает об этом долго. Сунув газету под мышку, он заходит в магазин. Хлеба снова нет. Он не устал, но отчасти отдалился. Еще недавно дефицит всего вызвал бы у него возмущение, но сейчас ему плевать. Сигареты в продаже имеются: он берет две пачки и идет домой. В подъезде стоит молодой человек в кожанке, Валерий говорит ему «доброе утро». Молодой человек отзывается: «чего?». Валерий поворачивается и доброжелательно, как глупому, объясняет: «Я говорю, доброе утро, молодой человек». И поднимается, и открывает дверь ключом. В квартире ничего не изменилось. Валерий кладет газету и сигареты на стол и начинает обход. Прослушивающее устройство в столе, у подоконника, на спинке кровати под матрасом – он снимает их все, давит каблуком ботинка, кладет в раковину и промывает водой. Ему уже так плевать, что прихода Чаркова он ждет с нетерпением. Он устал быть один. Он устал разговаривать с котом. Он ест завтрак, не чувствуя вкуса, затягивается сигаретой, закрывает глаза. Газета шуршит, когда он устало опускает на нее локоть. Он откладывает сигарету, убирает тарелку в раковину, разворачивает газетные листы, просматривает ничего не значащие заголовки, портреты, статьи, вложеный лист бумаги, хвалебные речи, интервью, обещания, обещания, обещания. Лист бумаги? Он возвращается к тому, что не сразу заметил: сложенный вдвое лист, тетрадная бумага, ровные черные буквы в углу.

Мы обретаем.

«Товарищ Лукашук,» Его пальцы даже не дрожат, когда он разворачивает послание. «…простите за долгое молчание, у меня вечные проблемы с почтовыми пересылками на такие расстояния Товарищ Александров не находит себе места с тех пор, как началась ваша командировка и я его понимаю, хоть он никогда не признается, что ему нехорошо. Я думала, ему станет легче без вас, но болезнь усилилась и начальство думает отправить его лечиться подальше от центра, чтобы больше никто не заразился. Говорят, прямо после выезда из вашего города, у поворота, там, где мусорный полигон, есть сетчатый забор Недавно передавали, что он порвался и отстает. Вы не беспокоитесь, что через брешь могут пройти силы неприятеля? Берегите себя и близких, Анастасия» Он перечитывает послание трижды и смысл начинает оформляться у него в голове не сразу. Он все еще не до конца понимает, что такое мусорный полигон на выезде из города, но строчки о «товарище Александрове», который болен, заставляют его нервно снять очки. Лучевая болезнь не заразна. Зачем отправлять подальше, если в Москве можно обеспечить лучшее лечение? Что с Щербиной? Он смотрит на часы. Время прогулки. Он чиркает спичками, дрожащей рукой сжигает бумажку, роняет куски на пол, тянется поднять и сгребает их пальцами, обжигается, чертыхается и нервно поправляет очки перепачканными в саже пальцами. Он не может найти себе места и вместо одного круга по парку делает три, прокручивая в голове неожиданное послание. Почерк Ульяны он знает наизусть – выучил за то время, что перечитывал ее записи снова и снова, почерк Ульяны с аккуратными кругами, ровными хвостиками букв «у» и «д», с одинаковыми «к» и «и», с периодически забываемыми точками. В конце-концов слова мешаются у него в голове и он начинает сомневаться, что послание было, что это на самом деле было ему, что он не придумал тайный смысл, вложенный между строк о товарище Александрове и товарище Лукашуке. В этот раз он приходит домой в одиннадцать-двадцать, опоздав на двадцать минут, проходит по узкому затертому коридору, спотыкается о кошку и снимает пиджак. В раковине – пепел от бумаги. Это было по-настоящему, но все еще не точно. Легасов чувствует, как дискомфорт в груди сменяется нарастающим кашлем. Он достает платок, сгибается пополам от того, как по легким будто скребет наждачная бумага и, откашлявшись, вытирает красные губы. Как только он начинает нормально дышать, он достает сигареты, вынимает одну и нашаривает спички. Химическая радиация и Валерий Легасов соревнуются друг с другом в скорости убийства. Он нервно затягивается, выпускает клубы дыма. Хотелось взять и поверить прямо сейчас, снова узнать, как это – быть не один. Руки ходили ходуном, он докуривает до фильтра и кидает окурок мимо пепельницы. Ему нельзя. Ему нельзя. Вряд ли хоть кто-нибудь сказал Ульяне и Борису, что с ним, вряд ли они знают, что ему нельзя с ними видеться. Вряд ли они оба осознают, какой опасности подвергаются, отправляя ему письма в газете. До пяти вечера он закончил пачку сигарет, купленную утром. Горечь, осевшая во рту, вызывала тошноту, но от своей собачьей одинокой готовности рвануться за единственной протянутой соломинкой было горше внутри.