Lima Syndrome

Их двое: «нормальный» с русыми волосами, голубыми глазами и острыми скулами и «одеколон», воняющий дешевой туалетной водой на спирту и не чистящий зубы. «Нормальный» приходит в понедельник. Валерий весь день тратит на бесполезные домашние дела, курит так много, что начинает задыхаться от недостатка воздуха, а потом, когда он беззвучно заходит, − дверь, заведомо открытая Валерием, даже не скрипит, − Легасов молча сидит и следит за ним, за рутинно одинаковыми движениями. Так проходит понедельник, среда, пятница и воскресенье. Потом «нормальный» приходит во вторники и четверги. Недели идут одна за другой, мальчишка меняется с напарником а Легасов ждет, ждет неизвестно чего, теряясь в днях, часах, секундах, застывая, как муха в янтаре. «Одеколон» приходит в остальные дни. Иногда молча¸ иногда с матом выковыривает разбитые коробочки прослушки, швыряет их в карманы, лепит новые. Проходит мимо, толкая плечом. Кошка после его ухода долго сидит под шкафом. Легасов делит дни на их дежурства. На «нормальные» и «вонючие». В нормальные дни он пишет Борису письма, которые никогда не будут отправлены. В «вонючие» он эти письма жжет. В один из вечеров он, как обычно сунув руку в щель под решеткой, нащупывает письмо. Этот вечер – дежурство «одеколона», и Легасов, прежде чем зайти в свою квартуру, решает не разбивать прослушку. Он заходит и кошка не бежит навстречу. Он идет по коридору, терпко воняющему стоялым воздухом и сигаретами, и, подойдя к столу, сдирает «аппаратуру», сдирает и складывает в карман эти черные коробки. Ему не хочется сегодня видеть никого. Но его желание не имеет значения. Ключ поворачивается в двери с той стороны. Запах спирта и ароматизатора хвои достигает Валерия до того, как входит человек. Он чем-то недоволен, это сразу видно. Заглядывает под стол, шарит ладонью по пустой поверхности, ищет под раковиной, скрывается в спальне, возвращается: − Где аппаратура, дед? Легасов молчит. «Одеколон» что-то ворчит, стоя на одном колене, негромко матерится. Встает, делает круг по тесной кухне. − Где аппаратура, я тебя спрашиваю? − нехорошо щурится, подходит ближе, − ты че наглеешь-то? «Жить надоело?» − повисает непроизнесенное. Легасов едва не отвечает, но сдерживается, опускает взгляд. И вовремя: крепкая ладонь сгребает его за воротник, притискивает к стене одним движением. Чужое дыхание воняет чесноком и дешевой колбасой, типа той, что «нормальный» приносит кошке. Легасов давно не ел, а то стошнило бы. Он отворачивается и молчит. Его втискивают в стену последние две секунды и отпускают; он незаметно нашаривает рукой край стола, чтобы не упасть. Сердце стучит в горле. «Одеколон» быстро ставит новые коробки и уходит, грохнув дверью. Через секунду после его ухода из-под кухонного шкафа выползает кошка, прыгает на стол и подходит к Легасову. Он кладет ей ладонь на голову и вспоминает про письмо. Ночь он не спит. От написанного Щербиной его бросает то в жар, то в холод, и тяжело не просто сформулировать ответ – даже подумать. Наконец, он решается и слова текут из него нескончаемым потоком на бумагу. Он записывает все, потом вычеркивает лишнее и переписывает набело. Потом снова читает, снова зачеркивает, снова пишет. До утра. Тщательно сжигает все лишнее в свете неровных рассветных сумерек. Смотрит из окна, как из машины выходит «одеколон», жмет руку подошедшему «нормальному» и, покачиваясь, уходит в сторону рынка. «Нормальный» пару минут курит возле машины, а потом, выкинув окурок в грязь, садится внутрь. Легасов собирает мусор, Легасов собирает себя по кусочкам. Вот полная окурков пепельница и скорлупа от яиц. Вот надежда и страх. Вот пустая бутылка от молока. Вот тоска по Борису. Вот бумага, в которую был завернут хлеб. Вот боль. Вот мусорное ведро, в которое это все нужно сложить. Вот я. Кошка. И дверь. Легасов надевает пальто и выходит. Десять ступенек, десять ступенек, девять ступенек, дверь на улицу. Подтаявший снег хрустит под ботинками. Мерзнут руки и голова. Уже возле переулка с мусорником он понимает, что не взял ведро. Забыл. Ничего, отнесет вечером. Магазин, − заходит, не здороваясь, − очередь тает на глазах. Называет продукты, оставляет деньги, не считая, хватило ли, или с избытком. Забирает сигареты, творог, хлеб, гречку, маргарин, и идет к выходу. Сегодня без газеты − киоск закрыт. Сегодня он не будет читать сухие новости, насквозь пропитанные ложью и безразличием к людям. В обед он снимает вчерашние черные прямоугольники прослушки с внутренней стороны столешницы и раковины, отковыривает их с кровати в спальне. Сует в карман, они стукают о вчерашние, и он вспоминает, что забыл отдать. До вечера остается около пяти часов. Четырех. Трех. Часа. В семь-ноль-ноль скрипнула половица. Вошедший закрыл за собой дверь. Больше звуков не было, только донеслось шуршание и Легасов не выдержал ожидания, встал, вышел в коридор. Этот… мальчишка кормит его кошку! − Не стоило. Я хорошо ее кормлю, − выдавливает он, не узнавая свой голос. Мальчишка смотрит на полупустую миску с творогом. − Уже неделю творог. Мяса бы купил ей, что ли. Я себе не покупаю, хочет сказать Легасов, но отвечает только: − Мяса нет. − Ну колбасы, − «нормальный» юноша смотрит на него в упор этими голубыми глазами, − вон, смотри как ест. ... и Легасов видит в нем Бориса. Молодого, живого, яркого. Бориса. Борис встает, шагает ближе и говорит: − Чего пялишься? − а потом добавляет, − Пройти дай. И проходит мимо, ставит чемодан на стол, начиная традиционный обход: стол, раковина, потом спальня, кабинет, и обратно. К тому моменту Легасов отходит к подоконнику и молча наблюдает за его поисками. Коробки прослушки за два дня впиваются острыми краями ему в ладонь. Он делает круг по кухне и подходит близко-близко. От него и пахнет так, как от Бориса − строго, жестко, горько и горячо. Жизнью. Смотрит он мимо, как бы не на Валерия, в окно. Говорит тихо, угрожающе: − Аппаратуру верни. Легасов поднимает на него взгляд и чувствует тоску, разъедающую все внутри. Плывущую рану, боль, пульсирующую в груди, в горле, под глазными яблоками. Отчаянное одиночество. Достает из кармана руку с коробками прослушки. Целыми, невредимыми. Если этот мальчик приходит к нему в квартиру независимо от того, ломается ли устройство или нет, это может означать только одно: устройство не работает. Его не слушают. Эти мужчины в кожанках давят на его сознание своим присутствием, не дают забыть, что он пожизненно под наблюдением. Но на самом деле. Они делают бесполезный труд. Эти черные коробки с проводами – просто муляж, фарс, шутка. − Вы ничего не слушаете, − зная, что прав, говорит Валерий, − иначе бы не пришли менять их, они ведь целые. Юноша берет у него устройства, смотрит испытующе и насмешливо. − Снял зачем? Легасов выдыхает. Он чувствует необходимость что-то сказать. − Зачем вы приходите, молодой человек? − начинает он и не может остановиться, − Напомнить мне, что вы следите? Так я это не забывал. Чтобы я боялся? Так мне плевать. Что вы хотите услышать, я же не разговариваю ни с кем, кроме кошки? Зачем этот, − он морщится в отвращении, − ..этот цирк? И эти коробочки, бессмысленная трата, я же все равно сниму. Юноша отходит. Легасов собирается сказать что-то еще, но злость и раздражение плывет в воздухе, − как тогда от Бориса, как от Бориса, − и он молчит. Ждет¸ когда парень скроется в спальне. Опускается на стул. Кладет голову на скрещенные руки. Закрывает глаза. Кажется, еще одна ночь в одиночестве, и он просто повесится. Он должен что-то сделать, что-то сказать, даже если это будет стоить ему жизни, должен попросить юношу не уходить. Парень возвращается, − быстро справился, − и собирает чемодан. Легасов смотрит на него и достает из шкафчика бутылку, стоящую там уже полгода. Молча, ничего не говоря, ставит на стол две пыльные стопки. Пожалуйста, думает он. Борис, пожалуйста. И, невероятно, невозможно, абсурдно − парень снимает кепку, устало кивает и садится за стол. И с этого все начинается. Кажется, Легасов, пьяный от запаха спирта, не то, что от вкуса, благодарит его. Кажется, парень говорит ему побольше общаться с соседями и это такой сюрреализм, ведь никто из соседей его в лицо не узнает, что Валерий даже не спорит. Просто смотрит, как на душевнобольного и качает головой. Через минуту не выдерживает тишины и начинает говорить. Про соседей, кошку, лавочницу, продавца в киоске, даже случайных прохожих, которые, кажется, его избегают. И что он точно повесится, если умрет его кошка, а она рано или поздно умрет, но он надеется ее опередить и… − И зовут тебя как? − наконец, приходит в голову спросить. − Леха, − отвечает мальчишка. – а вас Валерий Алексеевич. − Да. − соглашается он, − моя фамилия Легасов. В глазах Алексея не мелькает понимания. Он не знает, кто такой Легасов и никогда не узнает. − Ты знаешь, где находится Припять? – он пытается снова. Ноль. Ничего. − Неа. А че, вы оттуда? Нет, хочет сказать Легасов, я из Тулы, но мой рак легких родился в Припяти. - Нет, − вместо этого говорит он, − я там работал. Скажи, так твои аппараты настоящие? Нас слышат? Алексей молчит. Наливает себе еще, не отвечает, и сам не задает вопросы. Они пьют, сидя рядом, но находясь на разных полюсах земного шара, в разных временных отрезках, на двух концах жизни − там, где она только-только начинается и там, где порой остается только вечная память. Да и той нет.