Когда этот кошмар закончится?

Наверное, фраза «ты что, не видела, за кого замуж выходила?» очень подходит твоей ситуации сейчас. Когда вы стоите в поле, и за твоей спиной простираются просторы нескончаемого зелёного леса. И светлее этого леса среди всех этих людей вокруг только ты и твой ребенок. Ты — недославянка среди всех этих румыно-венгров и чистокровного трансильванского мальчика. Раскидываешь свои светлые волосы по плечам, пропуская ветер сквозь пряди и вздыхаешь. Свободой не веет даже тогда, когда холод ласково дует лицо, помогая сохранить холодной и голову. В твоих ярко голубых глазах плещется гнев. И всё это твердит тебе, что ты здесь чужая, как викинг. Твой муж стоит прямо перед тобой и требует отдать ему ребенка. Потому что он не твой, он сын другого. Да, ты понимаешь, за кого выходила замуж, когда прижимаешь к себе белого голубоглазого трансильванского мальчика, А муж требует, чтобы ты отпустила его руку и позволила добровольно отдать его чужаку, что пришел к вам 'в дом' за ним. Напоминаешь себе о собственном происхождении, о справедливости, о том, что ты сначала поборешься, прежде, чем сдаться. Ведь сдаться ты всегда успеешь...  — Кара, отдай мне мальчишку! Он принадлежит нашему гостю, у которого его и украли! Твой муж звучит почти угрожающе, когда шагает к вам ближе. Ты отступаешь на шаг назад, пока не упираешься в дерево за твоей спиной. Просишь природу Румынии защитить тебя от гнева любимого мужчины, но потом. Сейчас бы просто занять у чего-то там свыше сил для сопротивления. И ясень словно оплетает тебя руками-ветками и ты почти слышишь нежное «не бойся, я с тобой».  — Нет, — с вызовом отвечаешь, непокорно всматриваясь в глаза мужа. — Мальчик сам от него ушел. Из всех женщин в этом неровном кругу, на этом криповом совете, только ты имеешь достаточно смелости сопротивляться варварскому правосудию. Успокаиваешь себя и ребенка, что пока за вами лес, вы сможете сбежать и спрятаться. Ото всех. Ты — от мужа, а он — от собственного... кого-то там. И никто-никто вас не найдет. Снова повторяешь себе, что знала, за кого выходила замуж, но ведь и он знал, на ком женился. На своевольной славянской девушке. Тебя совсем не волнуют люди вокруг. Ни ваши. Ни чужие. Важен только Дан и решение, котрое он примет. Если только он в состоянии прислушаться к тебе, а не к большинству. Чувствуешь, как ребенок бледнеет, крепче обхватывая тебя за шею. У тебя уже болят руки, потому что шестилетний мальчик тяжеловат для тебя, но ты не выпускаешь его, не ставишь на землю. Не оставляешь ни единого шанса мужу заставить тебя подчиниться. Ты не подчинишься. Ребенок вздрагивает, ты целуешь его в лоб и говоришь ему по-русски:  — Тише, все будет хорошо. Ты останешься со мной. Знаешь, что если ослушаешься мужа перед всем табором, по закону он должен будет тебя наказать. Принимаешь решение пойти на это.  — Кара, отдай мне мальчика! По металлу в его голосе ты отмечаешь, что уже крупно влипла. А значит, страна большая, да отступать некуда.  — А если не отдам, что ты сделаешь? Ударишь меня? Это не похоже на вызов, но похоже на отчаяние. Он должен заставить тебя подчиниться собственному решению вернуть чужого ребенка чужаку. Любую другую, возможно, и подчинил бы, но не тебя. Дан — человек, клявшийся тебе в вечной любви, единственный, кто может сейчас изменить ситуацию, но он не собирается тебя поддерживать. Это, конечно, больно. Но не страшнее, чем отдать ребенка человеку, от которого сбежала собственная жена. В твоих глазах нет страха, он сидит где-то намного глубже, на самом дне. Раньше, чем твой муж, чужак или кто-либо из цыган успевает что-то тебе сказать, добавлешь:  — Хорошо подумай, Дан. Если что-то случится с мальчиком, я позвоню в полицию. Цыгане вы или нет, но Янко — гражданин Румынии! Предупреждаешь его на всякий случай, если все же он решит силой вырвать ребенка из твоих рук. За драмой между вами наблюдает весь табор и чертов чужак. И это играет не на пользу тебе или твоему мужу. Ему придется отстаивать свое решение до последнего и не поддаться тебе. Ты готова за возможность спасти мальчика даже умереть. Когда ты принимала предложение от своего мужа, ты говорила, что попытаешься жить по его традициям, но ты не знала, как далеко это тебя заведет. Сейчас, стоя под ясенем, ты готова всё бросить и уйти. Как бы сильно ты не любила собственного мужа, справедливость тебе важнее любого закона — Цыганского или обычного. И ты прежде всего женщина. Хоть и с чужим ребенком на руках. Твой муж грубо дергает мальчика за подбородок, всматриваясь в его голубые глаза. Видимо, он видит в них иное предназначение и иное происхождение. — Неужели ты не замечаешь, что этот мальчишка не может принадлежать ни одному цыгану здесь? — спрашиваешь его тихо, почти на срыве. — Измени решение, Дан, и спаси его. — Отпусти его и спаси нас всех. И тебе кажется, что даже природа замирает, застывает в тишине, слушая ваш диалог. Чёрт бы побрал этот цыганский суд. Дан резко срывает веревку с амулетом с шеи мальчика, и Ян дёргается от боли. Ты толкаешь мужа в плечо, пытаешься отодвинуть его от вас.  — Осторожно, блин! Он отворачивается от тебя, словно теряет всякий интерес к твоему существованию. И ты, наконец, решаешься поставить мальчика на ноги, чтобы растереть руки, но продолжаешь крепко удерживать его рядом. Гладишь красный след от шнурка на шее, что абсолютно точно превратится в ссадину через несколько часов. И дышишь спокойнее. Дан сжимает в кулаке веревку детского амулета и смотрит, как на её конце, как маятник, качается из стороны в сторону волчий зуб. От напряжения тебя это гипнотизирует, и ты моргаешь, чтобы сбросить наваждение. Наконец-то тебя отпускает паника, и ты начинаешь слышать голоса людей, которые осуждают тебя.  — Да какой из тебя барон, Дан, если ты с собственной женой справиться не в состоянии? — с насмешкой вопрашает чужак, ухмыляясь. Ты видишь, что его улыбка наигранная, и он все же боится, что не зависимо от цыганского закона, твой муж встанет на твою сторону. Он боится его нового решения. Точно так же, как и ты. Ты блефовала, когда угрожала Дану полицией. К тому времени, как полиция доберется до этого леса, Янко уже будет либо в Венгрии, либо мертв.  — А какой из тебя? Если бы ты лучше смотрел за своей женой, мы бы сейчас не стояли здесь и не делили бы этого ребенка. Туше. Неизвестно, в чью пользу. Напряжение накатывает с новой силой, и это чувствуют все здесь присутствующие.  — Держи Яна крепко, Кара. И стой за мной. Когда он обращается к тебе на русском, окончательно понимаешь, что убедила его принять другое верное решение.  — Спасибо, — тихо шепчешь.  — Штефан, ты говоришь, что мальчишка твой поправу, потому что у вас одинаковые амулеты на шее? Но ведь у каждого второго в наше время на шее висит волчий зуб. Он бросает под ноги чужаку эту детскую подвеску, отмечая, как тот тянется к ножу за поясом. Порываешься выйти из-за спины мужа и что-то сказать, но он останавливает тебя рукой, и тебе ничего не остается, кроме как закрывать ладонью глаза Янко и верить в Бога. Верить, что обойдется без кровопролития. Ты убедила его, что сам по себе этот мальчик уже краденный, только теперь неизвестно, у кого.  — Ребёнок в моем таборе. Мне и решать, кому его отдавать. Добрэ, Кара, мальчишка твой. Это мое последнее слово. Даже если кто-то не согласен с твоим мужем, этого никто не озвучивает. И ты можешь позволить себе расслабиться на секунду. Опускаешься на колени перед ребенком и целуешь его в лоб, прижимаешь к себе, гладишь по волосам. И, кажется, не можешь поверить, что победила. Янко оплетает твою шею ладошками и едва не плачет от облегчения.  — Нам уже можно пойти домой? — спрашивает тебя ребёнок и сонно трет глаза кулачками, выбираясь из твоих объятий, чтобы посмотреть на свою спасительницу. И на эти слова он разворачивает всех членов табора и твоего мужа. Ты мгновенно мрачнеешь, понимая, что вы еще не закончили. Осталось одно маленькое дело — твоя дерзость.  — Еще нет, милош. Твой муж нежно трепет мальчишку по белым волосам, что можно счесть за полное помилование тебя, но ты понимаешь, что он в ярости.  — Надеюсь ты осознаешь, что это решение принял не ты, а твоя жена, Дан! — звучит откуда-то чье-то недовольное заявление.  — Она не цыганка, имеет на это право, — он держится спокойно и тебе кажется, что он сможет защитить и тебя. Пока ты стоишь за его спиной, ты в безопасности.  — И как тебя угораздило жениться не на цыганке? Сейчас наказать тебя — его долг, чтобы не потерять свой авторитет. Надеешься, что он не исполнит свой долг перед всеми и, что гораздо важнее, перед Яном. Он ведь ещё совсем маленький.  — Да у него и ребёнок теперь чужой, трансильванский, а не цыган! Утыкаешься лицом сзади мужу в лопатку и вкладываешь детскую ладошку Янко в его, чтобы показать, что всё это не зря. Уступив тебе, он спас детскую невинную жизнь. Но последние слова задевают тебя даже побольше, чем его. Поэтому ты снова выходишь вперед и громко заявляешь:  — Как же хорошо, что мы наконец-то определились, что этот трансильванский мальчик не цыган! И это уже перебор. По тишине вокруг осознаешь это.  — Забирай его и иди домой, — с угрозой в голосе приказывает тебе муж, толкая мальчика к тебе. — Жди меня там. И ты подчинаешься. Протягиваешь руку Янко и уводишь его за собой по тропе в сторону дома. Высокие деревья холодят разум, и ты остываешь. Тебе хочется немного уверенности в завтрашнем дне и тишины, но всё, что у тебя есть — это чужой ребёнок. Тот, который теперь твой. И ты даже не уверена в том, что переживёшь эту ночь. Укладываешь Янко в постель в гостевой комнате, когда за окном уже глубокая ночь, а твоего мужа всё ещё нет дома. Накрываешь одеялом, как собственного сына в детстве, и сидишь рядом на краю постели. Янко улыбается тебе, но мрачнеет, замечая тревогу в твоих глазах.  — Дан меня ненавидит, да? — вопрос вылетает из него такой детской непосредственностью, что становится жутко. Целуешь его в лоб, убеждая, что вовсе нет. Не уверена, что сама в это веришь.  — Нет, ребёнок, я не ненавижу тебя, — слышишь удивленный голос мужа у себя за спиной и мгновенно поворачиваешься к нему лицом. Не знаешь, что ожидать. По инерции хватаешься за мальчика, словно тот всё ещё в опасности. И это не ускользает от его взгляда.  — Иди в спальню, я посижу с ним, пока он не заснет. Добрэ, Ян? Мальчик кивает, опускаясь удобнее на подушку. А Дан так обыденно целует тебя в макушку, приобнимая, что ты и в самом деле веришь, что всё хорошо и вы самая обычная семья. Прикрываешь дверь детской, смотришь на них с минуту через щель, и замечаешь, как Дан всё же снисходителен и добр к этому мальчику. Возможно, потому что мальчик так похож на тебя. Двадцать минут ожидания кажутся тебе адом, и тебе хочется быстрее закончить с возникшим недоразумением. И одновременно тебе хочется, чтобы Дан просто забыл о возникшем недоразумении. Чтобы не отвечать за свой проступок. Наконец, ты слышишь его шаги в спальне, и боишься повернуться. Стоишь у окна и смотришь на лес перед тобой. Это успокаивает. Он милосердно дает тебе минуту на подышать, а потом зовет:  — Кара. И ты разворачиваешься. Ты не ошиблась в выводах. По цыганской традиции за неповиновение на людях он тебя должен высечь кнутом. Бледнеешь, замечая в руках мужа кнут. В тебе все еще теплется надежда, что вы ограничетесь простой беседой по душам. Подсознание шутит: «смотри, чтобы от такой беседы душа в рай не отправилась.»  — Дан, у нас дома ребенок, — пытаешься выторговать хоть что-то. Не договариваешь. Но он понимает, что ты имеешь в виду. Ты не хочешь, чтобы он видел каково это — быть цыганом и платить долги. Он поудобнее перехватывает рукоять кнута, и ты видишь в его глазах, что он не хочет этого делать. Что ему — Жаль?  — Правда бить будешь, Дан? В твоем лице снова читается вызов, что ты бросаешь его совести. Подходишь к нему почти вплотную и смотришь снизу вверх прямо в душу.  — Ты же со мной согласен! Тебе же нравится этот ребёнок, и ты вряд ли хочешь, чтобы с ним что-то случилось! — громким шёпотом добираешься до его здравого смысла. В глубине души он с тобой, конечно, согласен, но снаружи у него долг перед традициями и обязаности барона. Ты заставляешь его балансировать на краю и делать нелегкий выбор.  — Речь не о мальчике сейчас. Он легко отмахивается от существования ребенка. Потому что сейчас это и в самом деле не главное. Он в безопасности. Единственный, кто в опасности — это ты. Твой муж отступает на шаг назад и устало просит тебя:  — Повернись. И ты понимаешь, что да. Он будет тебя бить.  — Дан, ты же не хочешь этого делать, — просишь в отчаяннии. Готова умолять его остановиться и передумать даже на коленях. Но заранее знаешь, что это бесполезно. Он непреклонен. В твоих глазах до сих пор не стоят слёзы, и это тебя удивляет.  — Если бы только знала, насколько я этого не хочу, Кара. Он прикрывает глаза рукой и собирается с мыслями.  — Но хоть раз я должен поступить по цыганскому закону, а ты должна понять, за кого вышла замуж.  — Ты тоже должен понять, на ком женился! — вскидываешься ожидаемо. — Ты всегда знал, что я не буду безропотно подчиняться! И всегда, всегда тебя это устраивало! Ты едва не кричишь, но вовремя вспоминаешь о Янко в соседней комнате. И понижаешь голос.  — Сегодня я мог потерять тебя из-за этого мальчишки, — вдруг становится серьезнее он, — и если только кнут способен удержать тебя от опроменчивых решений, то, как бы сильно я тебя не любил, я им воспользуюсь! Вам можно присудить премию за самое нелепое определение понятия любви. Не угрожаешь, что уйдешь от него, потому что видишь, как сильно он сопротивляется долгу, как сильно он не хочет причинять тебе боль. Ты не можешь уйти от мужа из-за Янко, потому что он гражданин Румынии, а ты даже не его мать.  — Ну тогда, конечно, бей, — издеваешься. — Если рука поднимется. Бей! Поворачиваешься спиной, откидывая волосы в сторону, открывая спину.  — Ну? Или не можешь, Дан? Он медлит. Даже не двигается. Молчит.  — Раз ты так сильно чтишь традиции предков, что даже твоя любовь ко мне не в состоянии остановить тебя. Бей! Все свои последние силы бросаешь на сарказм. Знаешь, что совершаешь ошибку, но специально её совершаешь. Он сдается, коротко размахиваясь бьет тебя плетью в правую лопатку, и у тебя перехватывает дыхание от боли. Ты мгновенно хватаешься пальцами за место удара и вздрагиваешь. Тебе очень больно, но ты сдерживаешь крик, боясь разбудить ребенка. Ты даже не догадывалась, что кнут способен причинить столько боли. Дан с первого же удара рассекает тебе кожу до крови и ты чувствуешь, как неприятно собирается кровавая капля и щекочет лопатку, стекая по спине вниз. Второй удар ложится ниже предыдущего, и в этот раз боль обжигает на порядок сильнее. Хочешь, но не можешь спросить, сколько ещё раз он собирается стегануть тебя плетью, прежде, чем остановится, поняв, что ты больше ни слова не скажешь ему поперек. Ожидаешь третий удар и возрастание боли в арифметической прогрессии, но ничего не происходит. Рискуешь развернуться, продолжая прижимать ладонь к лопатке. Видишь, как он со злостью на самого себя бросает на пол кнут. — Да что ты делаешь со мной, Кара? А затем он встряхивает тебя за плечи, внимательно рассматривая твое лицо, пытается оценить твое состояние. Слышишь вздох от двери спальни и мгновенно понимаешь, кто там стоит, прикрывая глаза от безысходности. Янко замирает на пороге в своей нелепой пижаме с трансформерами и с ужасом во взгляде смотрит на вас. Одними глазами спрашиваешь Дана, а как много он успел увидеть. Одними губами он отвечает тебе - Похоже всё. Подзываешь ребенка к себе, раскидывая руки в стороны, намереваясь что-то сказать, что-то придумать, что-то соврать, но он опережает тебя. Бесстрашно становится между тобой и твоим мужем, пытается вступиться за тебя, как совсем недавно ты заступалось за него.  — Дан, не бей её, пожалуйста, — отчаянно просит он его, а ты обнимаешь ребенка одной рукой, пытаясь успокоить. — Высеки лучше меня. Я знаю, ты из-за меня её ударил! Но она ни в чем не виновата. Ты не знаешь, что делать. Гладишь мальчика по голове и улыбаешься сквозь слёзы, что стекают по щекам. Тебя умиляет, как мужественно он пытается тебя защитить. Дана не умиляет ничего. Он очень устал. Смертельно.  — Да, мил, она ни в чем не виновата. Он неожиданно шагает к вам, обнимает тебя за шею и целует в висок. Говорит:  — Прости меня, если сможешь. Подхватывает на руки Янко, собираясь снова устроить его в кровати.  — Пойдем, защитник, поговорим с тобой по-мужски. Выходя в коридор, дует ребенку в живот, чем вызывает у того приступ смеха и снимает градус напряжения. Эта сцена вызывает у тебя улыбку. Но как только ты остаешься одна, тебя снова душат слезы, и ты прижимаешься лбом к холодному стеклу окна, всхлипывая. Абсолютно не понимаешь, что делать. С ужасом осознаешь, что вовсе не злишься на мужа. К тому моменту, когда он возвращается в спальню, ты уже почти спокойна, словно не он, а кто-то другой так жестоко стегал тебя кнутом десять минут назад. Он в молчании нерешительно прижимается губами к ране и наблюдает за твоей реакцией. Не встречая сопротивления, целует и вторую.  — Повернись. В этот раз просьба звучит просьбой. И ты поворачиваешься.  — Ты ведь такая покорная, не потому что я только что тебя высек? — шутит он. Игнорируешь этот вопрос. Хотя бы потому что кнут всё ещё в комнате, а твоя спина помнит, как доходчиво он умеет доносить точку зрения твоего мужа.  — Когда этот кошмар закончится, Дан? — спрашиваешь безнадежно.  — Я не знаю, — отвечает тебе он, — но я знаю одно, я выброшу этот кнут и никогда больше не подниму на тебя руку, жена моя. Меньше всего ты ожидаешь, что он встанет перед тобой на колени и попросит прощение. Но он тебя удивляет. Дважды. Ты не из тех девушек, для которых цена их прощения — колени мужчины. Хотя бы потому что в стратегическом плане это не лучшее решение. Но ты веришь своему мужу. Ты готова его простить.  — Тогда этот кошмар уже закончился, Дан, я ведь видела, за кого замуж выходила. Но если ты ещё раз посмеешь ударить меня своим кнутом, я вырежу тебе сердце твоим же ножом и подарю его Яну. Он улыбается. Говорит: — Другого и не ожидал. В конце концов, кнут — приемлимая цена за спасение ребенка. В конце концов, ты любишь мужа, а муж любит тебя. А Ян уже любит вас обоих.