Охота на бабочек

Милине сложно было испытывать к наложницам Шао Кана что-то, помимо презрения и злой, болезненной ревности, которая выводила из себя еще больше: разряженные, бесполезные неженки, не умеющие даже держать оружие, просто занимали место во дворце. Ни одна из этих девиц не нужна Шао Кану — он до сих пор тосковал по королеве Синдел и не желал смотреть на других женщин; Милина уважала его чувства, но втайне считала слабостью. Разве может великий воин, завоеватель, так горевать? Шао Кан никогда не выставлял напоказ свою боль, но Милина знала, что она сидит в нем, как гной в ране, но от этого яда он не желал избавления, напротив, лелеял чувства к покойной королеве, хотя в его гареме были девушки со всех уголков Эдении и Внешнего мира. Некоторых красавиц Шао Кану преподнесли в дар, других привели из походов, а иные остались еще от прежнего короля. Милина стиснула зубы, так, что заныли челюсти; король Джеррод тоже хранил верность жене или иногда наведывался к смазливым наложницам? Знала ли об этом Синдел? И что делала — помалкивала, позволяя мужу развлекаться в гареме, или избавлялась от любовниц, опасаясь соперничества? Милина знала, что королева покончила с собой, настолько невыносимо ей было быть женой Шао Кана, что она бросила собственную дочь и трусливо искала избавление в смерти, хотя могла бороться, попытаться отомстить за мужа. Но Синдел предала его память, предала любовь Шао Кана и оставила Китану, однако память о ней берегли до сих пор. Милина взмахнула рукой, стряхивая тяжелые багряные капли с узких лезвий сай, и обвела хищным взглядом комнату; глаза ее золотились, словно пронизанные солнечным светом, маска, закрывающая нижнюю половину лица, противно липла к коже, пропитанная кровью, алые брызги рассыпались по коже веснушками, и красная тягучая влага, пахнущая солью и железом, хлюпала под ногами. Танцующей походкой Милина обошла растерзанное тело; теперь только по длинным волосам и обрывкам одеяния можно было догадаться, что это девушка. Милина безжалостно изрезала ей лицо и грудь, распорола живот; кожа разошлась легче шелка, внутренности вывалились яблоками из разорванного мешка. Девушка была еще жива, когда Милина с силой ударила каблуком по сизым петлям кишок; наложница не плакала и не кричала, только хрипела, давясь кровавой пеной, дергалась, бестолково загребая руками по мраморному полу, но жизнь еще теплилась в ее глазах. Зеленые, цвета жадеита, они смотрели на Милину с лица, некогда привлекательного, но теперь смотревшегося безобразным куском мяса: ни губ, ни носа у наложницы уже не было — Милина просто срезала их, как срезают шкуру с фрукта. Зубы были красными от крови; кровь, хлеставшая из раны на месте отрезанного языка, булькала в горле, воздух со свистом выходил через носовые пазухи. В глазах девушки горела мольба, взгляд ее просил Милину положить конец ее страданиям, однако Милине было недостаточно; наложница еще не до конца расплатилась за свое вероломство. Опустившись на корточки рядом с едва живой девушкой, Милина стащила с лица маску; среди находившихся в комнате девушек пронесся вздох ужаса, и Милина, довольно осклабившись, обвела частокол по-таркатански острых зубов гибким языком; правильно, пусть боятся. Они должны бояться! Горе той, кто посмеет вызвать гнев любимой дочери Шао Кана! Руки Милины с зажатыми в кулаках саями взметнулась в воздух; кто-то вскрикнул, некоторые из наложниц рыдали, отвернувшись, и их горестные завывания только смешили Милину. Жалкие и бесполезные, как бабочки, которых так легко раздавить в ладони! В следующий раз они трижды подумают прежде, чем переходить дорогу Милине! Тонкие лезвия вошли ровно в глазницы; девушка дернулась, по ее телу прошлась судорогами, но меньше, чем через секунду она замерла. В горле перестало булькать и хлюпать, рот приоткрылся, нижняя челюсть чуть ушла в сторону, и голова завалилась набок, когда Милина рывком вытащила клинки. Несколько девушек потеряли сознание, другие стояли, пряча лица в ладонях или повернувшись к стене, но были и те, кто остекленело смотрел на истерзанное тело их подруги; встречаться с Милиной взглядом наложницы избегали. Не надевая маски, она перешагнула через мертвую девушку; ноги скользили в крови, будто бы она босиком шла по льду; было забавно, но если бы Милина упала на глазах гаремных невольницы, она бы вырезала им всем глаза и нанизала бы на нить, как бусы, не опасаясь недовольства Шао Кана — императору не было никакого дела до этих никчемных девиц, а Милина была его любимицей. К тому же наложницы сами виноваты — нечего было им заигрывать с Рейко. Изголодавшиеся по вниманию и не нужные Шао Кану, они пытались завлечь его, соблазнить, наряжались в яркие шелка и украшали себя золотом, воображая себя лучше Милины. Слабые дуры; будто бы Рейко предпочел одну из них дочери императора! Однако Милина своими глазами видела, как покойная наложница выходила из его покоев; неужели он сам позвал ее? Миловался с другими, хотя у него была Милина? Девушка яростно тряхнула головой, по-звериному клацнув зубами; нет, Рейко бы не посмел с ней так поступить. Это все они, эти жалкие, тупые дуры, возомнившие себя красивее Милины; сквозь стиснутые таркатанские клыки вырвалось низкое гортанное рычание, как у затаившегося в траве хищника; Милина, выгнув спину, подкинула в воздух сам, свирепо оглядываясь, готовая убить всех девиц, пугливо разбежавшихся по углам. И без них в гареме Шао Кана останется еще немало женщин, а смерти этих он даже не заметит. Остальным расправа над ними послужит хорошим уроком — больше ни одна девка во всей Эдении и Внешнем мире не посмеет зариться на мужчину Милины! Сама она упрямо отказывалась верить, что Рейко могли интересовать другие; нет, он любил Милину, не мог не любить. Они оба пользовались расположением императора, были первыми среди воинов Шао Кана, Милина была первой женщиной во дворце и карающей десницей воли императора — разве мог Рейко перед ней устоять? А все эти гаремные красавицы ничто рядом с ней; Рейко не откажется от Милины ради них, чтобы не потерять ее доверие и благосклонность Шао Кана. Как и жизнь. Милина ни за что не простит ему измену. Играя саями, она прошлась по комнате, перешагивая через вышитые подушки, обходя столики, морщилась от назойливых запахов духов и цветочной пыльцы, и зло косилась на грозди серебряных и хрустальных колокольчиков, висящих над арочными окнами, украшенными резьбой и мозаикой. Ветер, прилетевший из сада, играл колокольчиками, заставляя их тонко, мелодично звенеть, и легкими кисейными занавесками. Сквозь ажурные ставни виделись стройные колонны из розового мрамора, густо увитые плющом, каменные вазы с буйно растущей в них зеленью, изящная беседка и беломраморные статуи: этот уголок сада раньше принадлежал королеве Синдел, и наложницы ухаживали за ним в память о ней, что раздражало Милину ничуть не меньше их глупого кокетства и беспомощности. Они даже не знали ее, а просто желали выслужиться перед Шао Кпном, надеялись так привлечь его внимание, а когда не вышло — осмелились заигрывать с Рейко. Зашипев, Милина резко развернулась на каблуках и вогнала сай в стену, совсем рядом с головой наложницы, наряженной в ярко-голубые и белые шелка. Девушка завизжала, заслоняясь ладонью, сползла по стене на пол, дрожа и всхлипывая; в отличие от покойницы, чьи слипшиеся от крови волосы были угольно-черными, эта девица свои каштановые локоны убирала под жемчужную сетку. Стоящая рядом с ней рыжая уложила косы короной на голове и скрепила шпильками из красного золота, а парочка светловолосых наложниц, жмущихся друг другу, носили волосы распущенными. Девушки затаили дыхание, когда Милина подошла ближе; кончиками перепачканных кровью пальцев она приподняла кончики волос одной из наложниц. Сквозь душный запах крови пробивался аромат розовых благовония, лица девушек были бледными до синевы, а суженные зрачки казались мошками, запертыми в стекле, а на лицах застыло выражение ужаса, исказившее их черты. Милина наслаждалась их страхом, хотя наложницы не стоили того, чтобы она тратила на них свое время. Брезгливо отбросив волосы одной из девушек, она ухватила за подбородок другую; невольница всхлипнула, вжавшись спиной в стену, но вырываться не рискнула. Девушка старалась смотреть в сторону, куда-то за спину Милины, но кровожадный таркатанский оскал притягивал ее взгляд, и наложница зажмурилась, заскулив, когда рот Милины растянулся в ухмылке, едва не разделив ее лицо надвое. — Пожалуйста, не надо, — пролепетала девушка, дрожа, — я… я ничего не сделала! Клянусь, я ни в чем не виновата!.. — Вот как, — хрипло усмехнулась Милина, подавшись к ней навстречу. Наложница, жалобно хныкая, отвернулась, втянув голову в плечи, и Милина схватила ее за волосы, грубо встряхивая; девушка гортанно закричала, едва не падая на пол, зашлась сухим бесслезным плачем, когда лезвие саи прижалось к ее нагой шее. — Ты ничего не сделала, верно. Ты просто стояла и смотрела, как женщина, чье тело и жизнь принадлежат Шао Кану, распутничает за его спиной! Ты знала? Вы были в сговоре? Вы предали нашего императора! — Нет, нет! Нет, я бы никогда!.. — голос наложницы взлетел до визга, который, резко оборвавшись, перешел в сиплый стон, когда Милина насадила девушку животом на лезвие сая, будто бабочку на иглу. Вытащив клинок, она яростно ударила еще раз, и еще, била снова и снова, пока наложница не обмякла и не провалилась тяжело на атласные подушки с золотистыми кистями. Круто развернувшись, Милина полоснула лезвием по лицу застывшей в ужасе блондинки: узкий глубокий порез прошел наискось через лицо девушки, перечеркнув ее, наполнился кровью, но от шока она даже не сразу почувствовала боль. Она осоловело смотрела на кровавые капли, разбивающиеся кляксами у ее ног, медленно поднесла руку к лицу и, увидев на ладони кровавые оттиски, закричала так, что у Милины зазвенело в ушах. Она была слишком зла и взвинчена, чтобы случать эти вопли, и, не оборачиваясь, вогнала сай прямо в распахнутый в крике рот наложницы, заставив ее умолкнуть. Остальные не дерзнули даже плакать из страха разозлить Милину, но это было напрасно — ей уже наскучило расправляться с беспомощными девицами. Их смерти не приносили такого удовлетворения, как победа над сильным врагом в боевом поединке, но все же Милина почувствовала себя лучше, глядя на красавиц, от которых осталось не более, чем груда мяса и костей. Теперь никто не сочтет их желанными, никогда они не станут выставлять свои прелести напоказ и завлекать ими Рейко. Равнодушно переступив через мертвую наложницу, Милина наклонилась и обтерла лезвия сай об ее платье; эта блондинка носила ярко-желтое одеяние, на котором пятна крови смотрелись причудливым узором. Милина задумчиво поддела пальцем тяжелое ожерелье покойницы: множество мелких цепочек переплетались в одну широкую косицу, с которой свисали золотые медальоны; золото, отражаясь в жадно распахнутых глазах Милины, играло неприрученным огнем. Она не носила украшений, ей это было попросту ни к чему: Милина воин, дочь императора, а не женщина для удовольствий. Она и безо всяких побрякушек хороша. Гадливо отдернув пальцы, Милина поднялась и горделиво прошествовала к дверям, услужливо распахнувшимися перед ней. Она не потрудились вновь надеть маску; ей нечего скрывать, пусть все видят и знают, что Милина не стесняется своего лица. Может, некоторых, вроде безмозглых гаремных дурочек, и пугала таркатанская улыбка, но Шао Кан любил Милину больше, чем красавицу Китану, а частокол бритвенно острых зубов, способных отрывать плоть от костей и перемалывать хрящи, не мешал Рейко жарко целовать Милину. Девушка невольно улыбнулась, мечтательно прикрыв глаза; как она могла подумать, что Рейко увлекся другой женщиной? Он ведь клялся Милине в любви, называл первой дамой при дворе императора и первой дамой своего сердца. Он не мог врать. Не мог ведь?.. Милина ощетинилась, стискивая рукояти саев; обман будет стоит Рейко жизни, и даже заступничество Шао Кана его не спасет. В конце концов, Милина куда дороже и ближе императору, чем генерал, убеждала себя девушка, но в сердце занозой сидело сомнение, что Шао Кан может выбрать Рейко — он всегда хотел сына, а Милина при всех своих достоинствах была не более, чем уродливым клоном Китаны. Хорошо, что дочь Джеррода ей больше не помеха, однако Милина опасалась, что Шао Кан может простить принцессу в память о королеве; Милина наморщила лоб: интересно, похожа ли Китана на Синдел? Она могла стать женой императора вместо покойной королевы; Милину передергивает от отвращения — она ни за что бы не потерпела Китану на троне, особенно как супругу Шао Кана, и не преклонила бы перед ней колени. Когда-нибудь они сойдутся в поединке, из которого живой выйдет только одна, и тогда Милина докажет каждому из миров, что она — лучшая и куда более достойная быть преемницей императора, нежели мятежная дочь Джеррода. А ведь они были даже ближе, чем сестры, частью одного целого. Им было предначертано стать союзниками; вместе они могли бы превзойти мастерством и величием самого Шао Кана, но Китана предала Милину ради мести за своих родителей. Этого Милина ей не забудет. От злости и волнения Милине хотелось разгрызть до кости собственную руку; она хотела быть сильнее Шао Кана, которого настолько отравила любовь к Синдел, что он не смог убить наследницу Джеррода, однако ее привязанность к Рейко заставляла Милину нападать на девушек из гарема, а обида на Китану будила жажду расправы над сестрой, не позволяя молчать о своей ненависти. И что только Китана нашла в этой Джейд? Она заняла место рядом с Китаной, оттолкнув Милину, а надушенные томные наложницы в браслетах и золотых ожерельях теперь пытались сделать то же самое с Рейко. Разъяренно взрыкнув, Милина замахнулась, рассекая воздух тонким лезвием сай; скоро никто и не вспомнит о Китане, а имя Милины будет звучать в веках! Ей вновь захотелось крови; таркатанская ярость пожаром бушевала в жилах, но Милине претило возвращаться в гарем; хотелось драки, настоящей битвы, чтобы после опьянеть от победы, но император будет недоволен, если она начнет бросать вызов его генералам. Это не наложницы, которых в гареме все равно, что моли в старом забытом сундуке. И самое гнетущее, что Милине не с кем было поделиться своими переживаниями; обнажать сердце и разум перед Рейко она смущалась: что он о ней подумает?! Еще решит, что Милина похожа на тех дурочек из гарема; ни сестер, ни подруг у нее не было; Таня пыталась подластиться к дочери Шао Кана, но Милина не доверяла этой перебежчице, хотя временами ее общество было приятно. Но сейчас Милина не хотела видеть Таню; ее сердце требовало что-то, но она не понимала, чего, и от этого гнев кипел в груди. Стремительно выйдя из-за угла, Милина успела сделать несколько шагов, но остановилась, увидев под ажурной аркой, удерживаемой двумя колоннами, знакомую фигуру. Неровный свет факелов бросал отблески на его черно-красный плащ с глубоким капюшоном, полностью скрывавшим лицо, однако Милина узнала Ермачка и мнительно прищурилась: что он делает в женском крыле? Воинам Шао Кана нечего делать в гареме; из груди Милины вырвался пакостный смешок: императору не понравится, если кто-то будет зариться на его женщин. Пусть они были ему не нужны, но все до одной принадлежали Шао Кану. Однако Ермак стоял непозволительно близко к женщине, чьи светлые волосы покрывал вышитый платок; на руках звенели браслеты, на лице красовалось причудливое украшение из золотых бусин, закрывавших собой черты женщины, подобно чадре. Она стояла, опустив голову, не решаясь встретиться взглядом с Ермаком; его глаза в полутьме горели диким зеленым огнем. Воин взял женщину за руку; она оробело дрогнула, отнимая пальцы, но Ермак перехватил ее запястье другой ладонью и привлек к себе. Женщина что-то протестующе забормотала, но Милине не показалось, что она шибко возражает против его прикосновений. Она казалась смущенной, но не рассерженной и не испуганной; Милина цинично хмыкнула: похоже, они вот так встречаются не в первый раз. Немыслимо! Знает ли об этом император? Если нет, то Милина обязана все рассказать императору, однако даже она не могла предугадать реакцию Шао Кана: он мог как и разгневаться, так и в приступе щедрости отдать наложницу Ермаку, но это представлялась Милине отнюдь не таким веселым и увлекательным, как если бы император за измену приказал Ермаку собственноручно казнить женщину. Что оказалось бы сильнее — его влечение к наложнице или верность Шао Кану? Опасаясь, что ее заметят, Милина юркнула в тень, за колонну. Прячась в темноте и избегая света, она стала медленно приближаться к арке, словно зверь, крадущийся к жертве; возможно, ей показалось, что между Ермаком и наложницей чувств больше допустимого. Может, дело вовсе не в этом, но в голову не шло иных вариантов; зачем им еще прятаться здесь, шептаться, как паре заговорщиков? Милине страстно хотелось увидеть лицо этой наложницы; неужели она так красива, что Ермак ради нее забылся? Милина притаилась за витой колонной у резной стены; Ермак стоял совсем рядом, но, кажется, не почувствовал присутствия посторонней — настолько он был поглощен вниманием женщины. Милина смогла рассмотреть, что у нее подведены глаза, а золото мерцало не только на запястьях, но и на груди; филигранные пластины украшали пояс, по бледно-сиреневому шелку юбки вились вышитые золотистой нитью цветы. Милина надменно поморщилась: еще одна разодетая кукла. Для Ермака так старалась? А ведь должна была беречь свою красоту для Шао Кана. Девушка втянула шею, стараясь разглядеть побольше, но отскочила назад, ударившись спиной об стену, стесав кожу на лопатке о мраморную резьбу, когда Ермак заговорил: — Мы видим — ты все прекраснее с каждым днем, — голос его звучал непривычно ласково и тепло, и Милина тут же рассвирепела: с ней никто так не говорил, даже Рейко, хотя она была его возлюбленной. Осторожно выглянув, Милина увидела, что они снова держатся за руки, и на сей раз наложница не пыталась вырваться. — Если бы мы могли, мы бы смотрели на тебя вечно. Женщина кротко опустила голову, и Милина едва сдержалась, чтобы не фыркнуть: она почти не сомневалась, что эта скромность напускная. Где была ее робость, когда она прихорашивалась перед тайным свиданием с Ермаком? Вот Милине не приходилось прятаться и скрывать свои отношения с Рейко, однако, глядя, как эти двое милуются под аркой, Милина чувствовала нечто, смутно похожее на зависть, хотя завидовать было совершенно нечему! Эта наложница — никто, безвольная рабыня, а Ермак всего лишь один из слуг Шао Кана; не ей, дочери императора, завидовать им! Но, глядя, как бережно Ермак обращался с женщиной, Милина чуть не скрежетала зубами в бессильной ярости. Чем эта невольница заслужила такое отношение? Что Ермак в ней нашел? — Тебе нельзя сюда приходить. Это опасно. Я не хочу, чтобы тебя кто-то увидел и рассказал императору, — невеселый смех слетел с ее губ, — я столько раз просила тебя не приходить, а ты меня все равно не слушаешь. — Мы бы не пришли, если бы знали, что ты не хочешь нас видеть. Но мы знаем, что твоя душа тянется к нам так же, как наши — к тебе. — Моя душа — собственность Шао Кана, — ответила наложница с затаенной горечью, и Милина злорадно осклабилась: правильно, пусть страдает, потому что она — вещь императора, которой он может распоряжаться как пожелает. — А наши души — все до единой — принадлежат тебе, — признался Ермак, — мы освободим тебя. Тебе не придется больше быть рабыней императора. Женщина радостно, как показалось Милине, вскинула голову, и глаза ее заблестели, словно в них отражались звезды. Что такое? Ей не нравится служить Шао Кану? Да это честь для наложницы, она должна быть счастлива, что попала в его гарем, а она, оказывается, мечтала о свободе! И что же ей не нравилось? Наложница одевалась как принцесса, носила золото и шелка, гуляла по садам королевы Синдел, и смела при этом быть недовольной?! — С тобой я чувствую себя вольной. Как ветер, — прошептала наложница, — иногда эти чувства меня пугают даже больше кары императора. — С нами тебе нечего бояться. Мы тебя защитим. — Защитишь? — ехидно осведомилась Милина, выходя на свет. — Собираешься бросить вызов самому Шао Кану ради какой-то рабыни? Ермак круто развернулся, заслоняя собой наложницу; Милина бы не удивилась, если бы женщина кинулась прочь, бросив Ермака, но она застыла за его спиной, а ее тонкие белые пальцы оставались в хватке его ладони. Покачивая бедрами, Милина прошлась перед воином, поигрывая саями; она пыталась заглянуть ему за спину, рассмотреть рабыню получше, но Ермак поворачивался так, что взгляд Милины касался только покрытой платком макушки женщины. Глаза Ермака горели ядовитой зеленью, но лицо оставалось невозмутимым; он не выглядел напуганным или пристыженным, скорее, недовольным, что их прервали. Милина скорчила рожицу; глупец, лучше бы ему не ссориться с наследницей императора из-за невольницы. — Любопытно, — проурчала Милина, хитро прищурившись, — что скажет Шао Кан, узнав, что его воин склоняет женщин из гарема к измене императору? — Наша верность Шао Кану неоспорима, — ровно ответил Ермак, на что Милина глумливо расхохоталась. — А твоя преданность не распространяется дальше юбок этой девки. Не думала, что столь жалкое, никчемное создание способно на что-то помимо танцев. А она, оказывается, очень ловко соблазняет воинов императора и толкает их к мятежу. Ермак чуть откинул голову назад, не выпуская пальцев наложницы, притаившейся за его спиной. — И дочь Шао Кана ходит по гарему в поисках измены? Она считает, что измена зреет здесь, среди, как она изволила выразиться, жалких и бесполезных созданий? Или она признает, что не такие уж они и жалкие, раз способны разжечь смуту? — А что она у тебя разожгла? — ядовито бросила Милина, едва не топая ногами от раздражения. Ермак смеялся над ней! Как он мог?! Неужели не понимал, что одного ее слова достаточно, чтобы его уничтожили, а наложницу отдали таркатанским воинам, чья жестокость не знала границ. — Ты же не человек! Ты мешок, забитый до отказа, сосуд чужих мыслей и голосов! Разве ты способен на живые чувства? А она? Может она полюбить такого, как ты? Или просто ищет спасения от рабства? Получит волю — и ты станешь ей не нужен! — Милина издевательски захохотала; она хотела задеть Ермака, причинить ему боль, если не клинком, то словом, насмешкой. Милина ясно видела, что он влюблен в рабыню, и это приводило ее в неистовство. Милина больше заслуживала любви, но ее никто так не любил! — А дочь Шао Кана может полюбить? — поинтересовался Ермак. — Или ее сердце живет только жаждой битв? — Это не твое дело! — вскинулась Милина. — Переживай лучше за себя! Шао Кан непременно обо всем узнает и казнит эту рабыню как изменницу! А ты… ты будешь стоять и смотреть, как она истекает кровью, и не надейся, что ее смерть будет легкой! — Кто бы не сказал, что жестокость вам к лицу, знайте — он солгал. Однако разве можно ждать другого от дочери Шао Кана? — спокойствие Ермака выводило из себя; Милина была готова броситься на него, исполосовать его тело настолько, чтобы оно больше не могло удерживать все заключенные в нем души. Но Ермак был полезен императору, Шао Кан ценил его, а к рабыням относился как к разменным монетам; если Ермак попросит, он отдаст ему невольницу. Но это нечестно! За что Ермаку такой дорогой подарок — женщина из гарема самого императора?! Что, если остальные генералы тоже возжелают такой чести? Если Шао Кан подарит рабыню Рейко, то Милина не посмеет тронуть его дар; и что тогда? Делить мужчину с другой? Нет, никогда, ни за что! Рейко лишится головы, если полюбит другую! Ермак обошел Милину, ведя за собой женщину; она шла, низко опустив голову, и браслеты на ее руках тонко звенели. Милина проводила их ненавидящим взглядом; напасть бы на них со спины, всадить сай в основание шеи, если не Ермаку, то наложнице. Быстрая смерть — это не то, чего желала ей Милина, но она ударит по Ермаку и причинит боли не меньше, чем заточенный клинок. Но воин наверняка бросится на защиту рабыни, а поединок в стенах гарема не входил в планы дочери Шао Кана, поэтому она позволила им уйти. Добраться до рабыни было бы куда легче, чем до Ермака, но Милина уже пресытилась охотой на бабочек, поэтому в следующий раз Ермак заплатит кровью за свои слова.