Коль будет их удел таков

Чтоб стала для тебя земля родной, Свою любовь в нее зарой. Зарой в ней мать, зарой отца, Тебя любивших до конца. Зарой тепло и нежность рук Всех дорогих тебе подруг. Зарой в ней страх, зарой в ней боль И тех, кто их несет с собой. Зарой в ней всех своих врагов, Коль будет их удел таков. Денис Суббота, «Родная земля»

Охрана осталась далеко позади — брела между деревьев, мелькая белыми клановыми ханьфу. Телохранители хорошо знали, когда его следует оставить в одиночестве. Сегодня был как раз такой случай. «Младшая ветвь отсечена». Он всегда любил осень — не всякую, а подобную нынешней: сухую, тёплую и солнечную; старший брат в детстве смеялся над ним, пеняя на капризность в сердечных привязанностях даже в столь мелком деле, как предпочтительное время года. Солнце просвечивало серовато-белые стволы берёз насквозь, делало медовой кору стройных сосен. В воздухе стоял узнаваемый осенний запах — опавшей, но не сопрелой листвы, почвы, хвои. Было тепло, почти жарко. Землю щедро устилали жёлто-алые листья клёна и багрянника. Впереди мелькнула прогалина, а за ней — крона вечнозелёной крушины. «Младшая ветвь отсечена». Он знал об этом и без доклада — понял сразу же, как от кузенов и племянников перестали приходить вести. Потом в донесениях проскользнул осторожный намёк, что неподалёку видели этого сумасшедшего, Вэй Усяня. Сообщать такие вещи напрямик главе перестали после смерти сыновей — слишком боялись. Тогда пламя бушевало в садах почти сутки, оставив пепел на месте королевских примул и апельсиновых деревьев. Земли, ещё не так давно находившиеся в сердце клановых владений, превратились сперва в поле боя, а потом в поле проигранного боя. Следом за бойцами, отправленными на границу, сгинула и меньшая ветвь рода, наотрез отказавшаяся покинуть обжитые места. Узнавать подробности он не пожелал сам. Достаточно было и того, что видел тело младшего сына — после того, как с ним поработал Вэй Усянь. Ему не хотелось представлять таким тело Цинцин. «Младшая ветвь...» Он прикрыл глаза, подставляя лицо под солнечные лучи. Интересно, что остаётся от ствола, когда отсечены все ветви?..

***

Рядом стонали раненые. Вэнь Баи свернулся клубком, пытаясь сохранить ускользающее тепло. Заклинатели не страдают от холода, но первое, что сделали ублюдки Не после того, как надёжно связали пленных, — использовали талисманы, истощающие золотое ядро. Вэнь Баи видел символы, начертанные на них: странно скошенные, с лишними деталями, искажающими знакомые значения. Его бросило в холодный пот, когда Вэнь Баи понял, кто их рисовал. В последнее время ходило много слухов об этом человеке — пугающих, сверхъестественных и невероятных. Вэнь Баи не верил в них, жёстко пресекая болтовню у вечерних костров и суеверные сплетни во время привалов, но трудно успокоить людей, когда на пути вновь попадается разорённая застава вместо надёжного убежища, предназначенного для отдыха, лечения и пополнения припасов. Малыш Лю, детина впечатляющего роста и физической силы, связанный по рукам и ногам и брошенный на землю в десятке шагов от Вэнь Баи, бредил в голос. Здоровяк получил мечом поперёк груди во время стычки, а духовных сил, чтобы закрыть рану, у него теперь не было. «Что же, они хотят, чтобы он тут умер до утра?» — подумал Вэнь Баи. Кто-то додумался перетянуть рану Малыша Лю оторванной полой его собственного ханьфу, но вряд ли этого было достаточно. К тому же звуки, которые издавал раненный, были весьма раздражающими. Теперь, когда отряд был уничтожен, а сам Вэнь Баи с тремя выжившими оказался в плену, трудно было не думать о худших вариантах. Но если бы проклятый мертводел действительно был здесь, их всех уже тащили бы на допрос лязгающие гнилыми челюстями лютые мертвецы. Вэнь Баи не боялся их — он справлялся и с куда более опасными, проворными и разумными тварями, иначе бы не возглавлял отряд — но лютые мертвецы вызывали в нём глубинное, инстинктивное отвращение, с которым невозможно было справиться до конца. Нет, скорее всего Вэй Усяня здесь не было — иначе бы пленные не отделались истощающими талисманами. Говорят, ублюдок умеет вырывать золотые ядра не хуже, чем Вэнь Чжулю, только делает это мучительнее. Слухи приписывали ему множество удивительных талантов, включая способность присутствовать в нескольких местах одновременно или внезапно появляться на поле боя в сердцевине противоестественного чёрного вихря. Правда, те же слухи утверждали, что Вэй Усянь несколько месяцев назад рассорился с альянсом четырёх орденов и то ли сбежал в Гусу, то ли вовсе ушёл отшельником в горы. Причины ссоры тоже разнились от рассказчика к рассказчику. Большинство сходились на том, что Вэй Усянь не поделил с союзниками добычу: когда ему указали, что его доля слишком велика для простого заклинателя, дерзко заявил, что силой и заслугами не уступает ни одному из глав орденов. В эту сказку Вэнь Баи не верил — она была слишком хороша, чтобы быть правдой. Если бы Вэй Усянь действительно вышел из войны, шансы Цишань Вэнь на успех бы выросли. Истории про Вэй Усяня начали придумывать сразу же, как только он впервые дал бой, и со временем они лишь обрастали подробностями. Не имело значения, сколько в них было правды: мертводел из Юньмэна превратился в такое же легендарное страшилище, как Черепаха-Губительница. Сначала в Безночном Городе от этих историй отмахивались, потом смеялись. Потом во дворец главы привезли второго молодого господина и Сжигающего Ядра. Владыка запретил говорить об этом, но слуги и лекари шепотом передавали друг другу подробности, от которых стыла кровь даже в жилах у привычной ко всему обслуги из Огненных Палат. Ненависть Вэй Усяня была неистова и безгранична. Он был одним из первых, кто наравне с Не Минцзюэ ответил Цишань Вэнь ударом на удар, страхом на страх, превосходящей жестокостью — на жестокость. В воцарившемся хаосе Вэй Усянь, Не Минцзюэ и Цзян Ваньинь царили, как три злобных голодных духа войны. Поверить после всего этого, что Вэй Усянь рассорился с остальными из-за горсти монет, нескольких пленных или десятка талисманов? Чушь! Безночный Город всё ещё не пал, а всё, что могло бы стоить распри, хранилось в его сокровищницах. Эта беспомощная сплетня была либо бездарным порождением советников владыки — вдруг всё же найдутся дураки, которым она хоть немного поднимет боевой дух, — либо исходила от союза четырёх орденов, преследуя, несомненно, некую гнусную предательскую цель. Впрочем, вряд ли владыка купится на такую откровенную ложь. Вэнь Баи вновь сжался на земле, подавляя дрожь: ночью стало по-настоящему холодно. Стоны Вэнь Лю стихли: то ли он потерял сознание, то ли рана его всё-таки прикончила. Правда, которую никто не озвучивал, заключалась в том, что Вэни из Цишаня проигрывали войну. До сих пор клан держался на несокрушимой уверенности в собственном превосходстве и способности потягаться с остальной четвёркой в одиночку. Но с тех пор, как Вэй Усянь выступил против них, ход войны изменился, а люди утратили спокойствие. Период воодушевления сменился напряжением, а затем страхом. В Безночном Городе больше никто не смеялся, не бахвалился победами и не заключал пари на то, как скоро враги запросят пощады. Для презрения также не осталось места... Вэнь Баи вновь сотрясла дрожь, более сильная, чем прежде. «Что-то не так», — подумал он. Из-за истощающей печати его чувства были спутаны и притуплены, мысли двигались слишком медленно. Время от времени он впадал в полузабытье, теряя счёт времени. Вэнь Баи казалось, что уже должен был забрезжить рассвет, однако вокруг было темно, как в середине ночи. Он попытался приподняться, чтобы оглядеться; голова клонилась к земле, тяжёлая, будто налитая свинцом. В лагере не было видно ни одного огня. Как Вэнь Баи ни напрягал глаза, он не смог разглядеть дозорных или охрану, присматривающую за пленными. И ещё вокруг царила поразительная, противоестественная тишина. Дрожь, сотрясавшая Вэнь Баи, перешла в судороги. Он попытался крикнуть, но ничего не вышло. В голове мутилось, чернота затянула всё вокруг. Даже если небо спряталось за тучами, вокруг не должно было быть так темно! Земля под бьющимся телом Вэнь Баи задрожала, как живое существо. Как шкура насмерть испуганного животного, ощутившего приближение хищника. Челюсти Вэнь Баи сжались с такой силой, что он ощутил, как с хрустом ломаются зубы. Глаза закатились под лоб. Тогда он наконец протолкнул в лёгкие немного воздуха и взвыл без слов — отчаянно и безнадёжно, как животное, содрогаясь в бездумном ужасе — в тот миг, когда когда рёв крови в ушах окончательно поглотил все звуки.