Коль будет их удел таков

— Нам следует атаковать! Наша задача — бить, бить и бить без устали, нельзя дарить этим собакам передышку! Как только мы дадим слабину... — Не Минцзюэ сопровождал свою речь энергичными рубящими движениями, потряхивая хвостом длинных волос. А как насчёт передышки нашим людям, подумал Цзян Чэн. Если продолжать в прежнем темпе, чего доброго, слабину дадут вовсе не Вэни... Голова казалась лёгкой, только переливалась ртутной каплей тяжесть в затылке; залитая бледным утренним светом командная палатка с поднятым пологом была освещена слишком ярко для глаз. Усталость, отодвинутая усилием воли, качалась на границе восприятия, и тело звенело неестественной бодростью. Цзян Чэн знал: так ощущается крайняя степень изнеможения, когда человек может свалиться посреди шага или на полуслове во время беседы. Будь здесь Вэй Ин, он бы отругал Цзян Чэна и отвёл его в их палатку, чтобы заставить отдохнуть. Не Минцзюэ тоже устал; как оказалось, даже у его железной выносливости был предел. Сейчас в его голосе звучало скорее раздражение, чем гнев, да и слова звучали привычно-заученно. Он не хуже прочих понимал, что бойцы на грани — заставить их усилить натиск попросту невозможно, или люди начнут умирать на ходу. Война застыла в шатком равновесии, как канатоходец над пропастью. Вэни оправились от первоначального потрясения, перестали отступать и закрепились на второй линии обороны, к которой их оттеснили. Оставить их сейчас в покое значило дать время перегруппироваться и собраться с силами. Из этой ситуации не было хорошего выхода. Обе стороны остерегались нарушать сложившееся положение. Оставалось ждать, пока непредсказуемая военная удача подарит шанс одной из них. Единственное, что слегка утешало, — Цишань Вэнь лишился всех захваченных за последние двадцать лет земель. И уже начал потихоньку терять свою собственную вотчину, так называемые внутренние владения клана, которые традиционно держали под своей рукой особо доверенные вассалы и младшие семейные ветви. Мысль об этом поднимала Цзян Чэну настроение, хотя Лань Цижэнь не выглядел довольным, когда в лагерь доставили вести. Вот и сейчас он дослушал речь Не Минцюэ, не перебивая и не переча — Цзян Чэн готов был поклясться, что учитель был единственным из присутствующих, кто, собственно, слышал её с начала до конца, — и сказал, пропуская сквозь пальцы бородку: — Глава Не забывает: за нас тоже сражаются люди. Им нужно когда-то спать и есть. Намёк был яснее ясного: теперь у четырёх орденов нет бойцов, лишённых человеческих слабостей, а их ноша пала на простых смертных. Цзян Чэн сцепил зубы, пытаясь удержать лицо. Не Минцзюэ и пытаться не стал: именно он сжёг все мосты две недели назад во время предыдущего военного совета, когда всадил саблю в свой стол и велел Вэй Усяню убираться в преисподнюю. — И в чём же, в таком случае, заключается стратегия почтенного наставника Лань? — чем сильнее глава клана Цинхэ Не бывал зол, тем вернее его пробивало на высокий слог. Цзян Чэн уже знал, что это за признак: тот был в одном шаге от площадной брани. — ...И клан Цишань Вэнь также состоит из людей, — невозмутимо и неспешно продолжил свою мысль Лань Цижэнь. — Они не смогут вернуть военное преимущество быстро. Нам следует отдохнуть. — Собраться с силами, — подхватил Не Минцзюэ. — Беда только в том, что, в отличие от нас, Вэньским собакам как раз есть с чем собираться! Они подтянут людей из центральных земель, укрепят свои дома, а Безночный Город и так почти неприступен! — Скудость наших людских ресурсов, несомненно, представляет собой проблему, но и у Цишань Вэнь они не бесконечны. Наша победа не приблизится, если заклинатели начнут засыпать во время боя. — Лань Цижэня было не так-то легко сбить с мысли. На вспышки Не Минцзюэ он смотрел со слегка высокомерной терпеливой снисходительностью учителя, принимающего экзамен у не слишком прилежного ученика. Что, в общем, соответствовало истине: в своё время он наставлял главу Не так же, как и нынешнего главу Цзян, и по-прежнему оставался самым старшим из присутствующих. Цзян Чэн ещё помнил своё потрясённое стеснение, когда понял, что взрослый и внушающий почтение Чифэнь-цзунь с немалой досадой играет в присутствии Лань Цижэня ту же роль вчерашнего школяра, что и он сам. — Кроме того, глава Не не понаслышке знаком с укреплениями, расположенными в горах. — В горах, но не на вулкане же, — проворчал Не Минцзюэ. Спор заходил на третий круг, и всем уже было ясно, что ничем путным он не закончится. Как ни крути, выход всё равно оставался только один. — Я отдам приказ. Мы перенесём лагерь к северу, поближе к реке, наладим оборону и будем воздерживаться от наступления в течение, — Не Минцзюэ задумался, — одного семидневья. Я настаиваю, что нам нужно продолжать делать вылазки на территорию Вэньских собак и тревожить их заставы. Лучше бы им как можно дольше сомневаться в том, что мы взяли передышку. — Мудрое решение, глава Не, — склонил голову Лань Цижэнь. Вслед за ним кивнули Цзян Чэн, Цзинь Цзысюнь, заменяющий нынче кузена и дядю на поле боя, и встрепенувшийся, по-совиному моргающий Оуян Сю, представляющий малые кланы. Похоже, вторую половину совета он просто проспал с открытыми глазами. Присутствующие вереницей потянулись прочь из штабной палатки. За столом остался сидеть только Не Минцзюэ: сдвинув брови, он хмуро разглядывал большую, свешивающуюся с одного края почти до пола карту с расставленными поверх камешками для сяньци и резными фигурками, изображающими расклад на поле боя. Выбравшись наружу, Цзян Чэн побрёл через лагерь в ту сторону, где расположились люди из Юньмэна. Вот на этом этапе Вэй Ин бы уже не ругался даже, а молча взвалил главу своего клана на спину, как куль с песком, и поволок к палатке. Ну а Цзян Чэн орал бы, пока не уснул на полпути. Теперь приходилось справляться самому. В юньмэнской части лагеря было на удивление немноголюдно — мало кто соглашался жить в компании лютых мертвецов, поэтому обычно Вэй Ин уводил их на отшиб, но теперь, когда жутковатые союзники исчезли, стало заметно, как мало Юньмэн Цзян мог предложить в сравнении с прочими великими орденами. Кивнув в ответ на приветствие дозорного заклинателя, Цзян Чэн нырнул под полог своего временного жилища, принадлежащего теперь ему одному. Стащил верхнее ханьфу и присел на лежанку, раздумывая, снимать ли немилосердно жмущие сапоги. Вряд ли Вэни нападут столь внезапно, что понадобится срочно вскакивать и бросаться прямо в бой, но два года непрерывных сражений приучили Цзян Чэна к осторожности. Разуться хотелось почти нестерпимо. И искупаться. Кожа под одеждой зудела. Цзян Чэн мог целый день расхаживать в официальных одеждах, сутками выдерживать бешеный темп наступления, заданный Не Минцзюэ, неделями скитаться по стране, прячась от Вэней и разыскивая недовольных их произволом, — и не слишком при этом заботиться о внешних удобствах. Но стоило обстоятельствам перестать быть критическими, как весь аскетизм слетал с него вмиг: одежда разом становилась тесной, а кожа казалась грязной. Это передалось ему по наследству. Сколько раз в детстве он видел, как мать, прекрасная и величественная, невозмутимо проводила целые часы на торжественных приёмах при полном облачении — чтобы, едва освободившись от чужого внимания, устремиться в свои покои, на ходу сбрасывая узорный пояс и вытаскивая нефритовые и жемчужные шпильки из роскошных волос! Служанки, привезённые ею с собой из Мэйшаня, знали, что госпожу должна ожидать готовая купальня и нагретое у очага домашнее платье... А отец всё продолжал дарить ей эти шпильки, с каждым годом всё более дорогие и изысканные. Цзян Чэн никогда и представить себе не мог, как сильно он будет тосковать по ним — по матери, которая никогда не бывала им довольна, и по отцу, который никогда его не одобрял. Ему было десять, когда он первый и единственный раз в жизни видел свою мать пьяной. Тогда они с Вэй Ином затеяли игры среди прибрежных зарослей, и Цзян Чэн, стремясь спрятаться получше, оказался возле матушкиной водной беседки. Сперва он не заметил, что она не пустует, а потом слишком испугался, чтобы выйти из своего укрытия. Мать полулежала на низкой скамье, подперев красивую голову рукой. Другая её рука свешивалась с края, пальцы всё ещё сжимали пустую пиалу. Рядом валялись сосуды из-под вина. Отец Цзян Чэна сидел на краю мостков, опустив ноги к воде, как какой-нибудь нищий рыбак, и не обращая внимания на то, что драгоценные одежды главы клана смялись и испачкались. Он не смотрел в сторону матушки, а его руки стискивали древесину перил так, что он наверняка занозил ладони. Цзян Чэн онемел от испуга. Он убрался оттуда так быстро и тихо, как только смог, и никогда никому говорил о подсмотренной сцене, даже Вэй Ину. Этот эпизод, отражение несчастливой семейной жизни его родителей, был похоронен глубоко в его памяти, но сейчас вдруг всплыл, подстёгнутый тоской и одиночеством... — ...ава! Глава! Прошу вас, поспешите! Цзян Чэн рывком очнулся, будто вынырнул на поверхность из омута, в который они с Вэй Ином когда-то ныряли на спор. Беседка, колышущиеся на воде лотосы и знойный полдень исчезли, сменившись серой тканевой стеной палатки. Он понял, что всё ещё сидит на краю ложа — там, где, по-видимому, впал в забытье от усталости. Уснул прежде, чем успел прилечь. У входа в палатку страж звал его взволнованным голосом, и, надо полагать, не впервые. Что ж, Цзян Чэн был всё ещё обут. Проведя ладонями по волосам и с силой ущипнув себя за запястье, чтобы хотя бы немного развеять сонную одурь, он рывком откинул полог и шагнул наружу. — Что такое? Заклинатель почтительно поклонился. Это был Ли Ан, дальний родственник юньмэнских Цзянов и один из немногих уцелевших после сожжения Пристани Лотоса. Как и большинство счастливчиков, он просто отсутствовал во время нападения — патрулировал с небольшим отрядом в дальнем поселении. Ещё он был лет на пятнадцать старше, и обычно Цзян Чэн остро это чувствовал, особенно когда Ли Ан обращался к нему по титулу. Но сейчас усталость напрочь смывала любое стеснение. — Глава, на границе лагеря дозорные поймали пару речных гулей! Цзян Чэн уставился на него, не веря собственным ушам. Что за чушь? — Это правда! Клянусь, я видел их собственными глазами. Вас ждут. Цзян Чэн полагал, что это всё ещё разновидность сонного бреда, однако когда он добрался до противоположного конца лагеря, дозорные действительно удерживали с помощью заклятий пару гулей. Твари лупали белесыми глазами и слабо щерились на окружившую их небольшую толпу. Не Минцюэ тоже позвали. Сейчас он выглядел скорее удивлённым, чем злым. — Глава Цзян, что скажете? Цзян Чэн пожал плечами. — Мне откуда знать? Это ведь добыча ваших дозорных. — Не далековато ли гули забрели от водоёмов? Мне казалось, речная нежить — специализация ордена Юньмэн Цзян. Цзян Чэн потёр пульсирующий болью висок. — Если глава Не заметил, это не Пристань Лотоса. И я в любом случае не понимаю, зачем было звать сюда меня. Ваши люди не знают нужных заклятий? — Фыркнув, он повернулся к адептам Цинхэ Не. — В чём дело? Вы собираетесь взять этих красавцев себе в наложники? Дозорные наконец отмерли. Толпа зашевелилась, отступая; в воздухе вспыхнули печати. Через миг на месте нежити осталась быстро истаивающая кучка пепла. Цзян Чэн следил за этим, нахмурившись. Люди начали расходиться, но он ещё какое-то время рассматривал землю под ногами. Не Минцзюэ был прав: гулям нечего делать так далеко от водоёмов. Место для лагеря было выбрано неудачное, с расчётом, что это будет лишь короткий привал перед следующим рывком, и теперь Не Минцзюэ и Лань Цижэнь не зря хотели отвести людей на двадцать-тридцать ли к северо-западу, поближе к реке. В здешних ручейках гулям нечего было ловить, да они бы там и не зародились. В них же невозможно утонуть! Глупость какая-то. Добравшись до палатки и улёгшись — на сей раз без колебаний обутым, — Цзян Чэн уже почти выбросил происшествие из головы. Всего лишь пара гулей, почти не опасных даже для младших учеников, что уж говорить о целом лагере опытных заклинателей. Мало ли, может, местные в своих ручейках приезжих топят по праздникам. Отсюда и нежить... На грани сна и яви Цзян Чэну пригрезились родители: мама, нагая и прекрасная, сидит в купальне, подобрав длинные ноги к груди, волосы струятся в воде, как чёрные водоросли. Цзян Чэн так мал, что дно бассейна то и дело ускользает из-под его ступней, и мама со смехом подхватывает его под живот. Спустя миг, сливаясь с маминым, мягкий мужской голос вплетается в плеск воды. Это хороший звук, глубокий и жизнерадостный. Цзян Чэн не различает слов, только интонацию. Последним, что привиделось ему перед погружением в глухое беспамятство, были глаза его отца.

***

До шести лет за А-Цуном присматривали служанки и нянька, потом черёд дошёл до наставников и старших адептов. Матушка же проводила дни в уединении своих покоев, часами глядя в сад с широкой террасы. Она была из очень старого рода; когда-то, зачиная новую династию, из него выбирали себе жён императоры — желая придать законности притязаниям и благородства потомкам. После род ушёл из столицы и центральных провинций за горы и леса, затерялся в краю рек и озёр и давно уже не отдавал своих дочерей замуж на сторону. Когда глава привёз из совсем обычной, разве что чуть затянувшейся поездки новую жену, клан всколыхнулся. Глава вдовел лет пять и не проявлял интереса к идее нового союза. Покойная госпожа оставила ему сына, так что и в наследниках он не нуждался. Да и поездка-то была затеяна ради дела: время от времени глава со старшими адептами облетал владения ордена, очищая от тварей самые глухие и дальние их уголки. Ничем другим, кроме внезапного гуя в ребро, скоропалительную женитьбу объяснить было нельзя. Дева же была редкостно красива: тонкая, как ива, с такой белой кожей, словно каждое утро умывалась молоком, и глазами цвета бледного весеннего заката — серо-розовыми, непрозрачными и задумчивыми. Спустя год она родила сына. Гордый отец сам нарёк дитя домашним именем: Юнцун, «императорский нефрит», показывая, сколь многого ждёт от этого потомка; имя же в быту дозволил выбрать супруге. Поздравления и пожелания стихли. Улыбки погасли. Даже наследник клана, почти уже подросток, от которого трудно было ожидать искренней радости в связи с рождением брата, и то казался удивлённым. Старая служанка унесла младенца, бормоча себе под нос заговор от сглаза. — Не понимаю, — сказал наследник, оставшись один на один со своим доверенным стражем и наперсником. — Как можно проклинать собственного ребёнка? Даже дикие звери на такое не способны. — Так ведь она и не зверь, — обронил страж, качая головой, и оглянулся на двери женских покоев. — Чего же ещё ждать.

***

Муж у окна читал письмо. Вестовой ястреб из тех, что держали в Птичьей Башне резиденции, сидел рядом на специальном насесте, поворачивая голову из стороны в сторону, как делают лишь хищные птицы. Цзян Яньли видела сосредоточенное лицо мужа: сдвинутые к переносице брови, тень от длинных ресниц. Впрочем, это лицо тотчас расслабилось, стоило Цзинь Цзысюаню заметить её. — Супруга, — негромко сказал он, опуская руку с письмом. Цзян Яньли знала, что ему нравилось так её называть, и потому официальное обращение звучало лаской. — Сюань-гэ, — тихо отозвалась она. — Есть новости? — Немного, — Цзинь Цзысюань разгладил письмо. — Не Минцзюэ и Лань Цижэнь приняли решение приостановить наступление. Твой брат здоров и также шлёт тебе пожелания здоровья и удачи. Цзян Яньли кивнула. Вестей про прекращение наступления ждали со дня на день — свёкор, услышав о ссоре и расколе в армии четырёх кланов, только с треском сложил веер, стукнул им по ладони пару раз и удалился из приёмной несколько быстрее обычного, но Цзинь Цзысюань после объяснил: это означает, что атака на Цишань захлебнётся. Остаётся надеяться, что Лань Цижэнь сумеет вразумить Не Минцзюэ и тот признает очевидное: штурм Безночного Города с нынешними силами обречён. Победа будет стоить такой крови, что перестанет отличаться от поражения. Что до А-Чэна, то личных писем от него не приходило с того самого злосчастного совета. Брат избегал объяснений и явно не мог подобрать слов для бумаги. И если Цзинь Цзысюань ничего не сказал, значит, тех вестей, которых Цзян Яньли ждала больше всего, по-прежнему не было. Ястреб заклекотал на своём насесте, вытягивая шею и переступая когтистыми лапами. Цзян Яньли всегда казалось удивительным, что в Ланьлин Цзинь держат ястребятню — клану больше подошли бы быстрые сойки или сороки... «Павлины», — засмеялся в памяти знакомый голос, и сердце в груди больно сжалось. А вороны нынче служат новому господину. А-Чэн отказывался писать о том, что произошло между ним и А-Сянем — зато Сюань-гэ не имел от неё секретов. Вэй Усянь поднялся на собрании четырёх кланов и во всеуслышание потребовал себе пленных, захваченных в поместье младшей семьи Вэнь. Всем было известно, что делали с пленниками Вэй Усянь и Цзян Ваньинь из Пристани Лотоса. Даже Не Минцзюэ порой полагал их действия расточительством. Но тех, что были изловлены во время последней стычки, посчитали ценной добычей. Достаточно близкой роднёй Вэнь Жоханя, чтобы использовать их если не как заложников, то как источник сведений о Безночном Городе. Цзинь Гуаншань возмутился жадности Вэй Усяня, Не Минцзюэ — наглости, а Лань Сичэнь осторожно указал, что среди Вэней есть совсем малые дети, и хорошо бы проявить хоть какое-то милосердие. Лань Цижэнь обронил, что Небеса с ним, с милосердием, однако не хотел бы он иметь в своём войске того, кто вызовется поднять детей лютыми мертвецами. Любых детей. Не Минцзюэ на это буркнул в сторону, что змеята всё равно вырастают в змей, сколько не обряжай их в фениксовое оперение, и на том бы дело и кончилось — наконец очнувшийся Цзян Чэн попробовал усадить спятившего названного брата на место, шипя ему на ухо что-то о пьянстве и дурацких шутках. Куда там. Вэй Усянь выдернул рукав из пальцев шиди и громко и отчётливо повторил всё ранее сказанное, присовокупив перечисление своих заслуг и на сей раз напомнив обо всех тех артефактах, оружии и богатствах, которые возами вывозили в Цинхэ и Ланьлин после побед. Цзян Чэн покрылся пятнами гневного румянца. За всю войну Вэй Усяню ни разу не выделялась личная доля трофеев: всё, что удавалось добыть, шло на восстановление Пристани Лотоса. Цзян Чэн и себя-то ограничивал во всём, кроме оружия и талисманов — жизнь и здоровье важнее, а до победы ещё надо было дожить. Дальше стало ещё хуже. Вэй Усянь пошёл вразнос и оскорбил Не Минцзюэ, намекнув, что тот, свирепствуя на поле боя во имя мести, при этом не забывает о выгоде, а Цзинь Гуаншаня напрямую обвинил в утаивании добычи. Скандал вспыхнул нешуточный. Даже Лань Сичэнь, обычно выступавший гласом здравомыслия, счёл благоразумным промолчать. Вэй Усяню припомнили и рождение от слуги, и пристрастие к Тёмному пути, и едва ли не оттоптанные в какой-то стычке мозоли Цзинь Цзысюня. Много слов было сказано сгоряча, и когда день завершился, Вэй Усянь собрал свои пожитки, всех содержавшихся под стражей Вэней и покинул лагерь союзников. К тому времени, как страсти остыли, а за Вэй Усянем пустили сперва погоню, потом разведчиков, а затем искушённого в дипломатии и сглаживании углов главу Лань, того и след простыл. Случись всё это после войны или хотя бы в период затишья, Вэй Усяню вряд ли удалось бы уйти так легко. Но прочим заклинателям не с руки было дробить силы, чтобы изловить отступника — и к тому же они как раз начали постигать все последствия своего решения, оставшись без поддержки лютых мертвецов. Вся эта история в изложении Цзинь Цзысюаня пестрела несуразностями. Услышь она её из чьих угодно других уст, Цзян Яньли бы просто посмеялась и выбросила глупости из головы. Однако словам мужа она доверяла — и хотя он сам не был свидетелем произошедшего, но получил сведения из первых рук. Также не слишком поверив своим ушам, Цзинь Цзысюань долго расспрашивал очевидцев, но все они дружно твердили, что Вэй Усянь действительно покинул союзников, как только не получил от них желаемое по первому требованию. Если бы Цзян Яньли удалось поговорить с А-Сянем!.. Или хотя бы написать ему письмо. Она была уверена, что смогла бы добиться ответов. Однако после совета Вэй Усянь бесследно исчез — буквально растворился в тумане вместе с двумя сотнями своих мертвецов и пленниками. Оставалось ждать, пока слухи не принесут Цзян Яньли новые вести: один человек ещё мог бесследно затеряться в охваченной войной стране, но даже могущественный последователь Тёмного пути не смог бы укрыть такую толпу от чужих взглядов. Рано или поздно Цзян Яньли должна была узнать, куда посылать почтовых павлинов. И она не верила, что А-Сянь захватил тех людей ради истязаний или убийства. Сколь бы дикие и нелепые слухи ни распространились о нём... А-Сянь не стал бы делать этого с невиновными. Не стал бы.

***

— Редис, редис, свежий редис! — ...Говорю вам, он похитил тысячу Вэней, а может, и больше — младенцев и девственниц, и всех их пустил на опыты. Отрезал им руки и ноги, сделал из них лютых мертвецов и натравил на Безночный Город! — Вино! Лучшее вино из Ланьлина! — Свежие пирожки! Рисовые пирожки! — Зелень, покупайте зелень! — Тысячу. Младенцев. Которых, надо полагать, вэньские девственницы рожали. Ты в своём ли уме, болван? — Вор! Держи вора! Стра-ажа! — ...Сам ты болван! Может, и девственницы, тебе откуда знать! Мало ли на что способен Вэй Усянь! У него небось и гусуланьские девственники зарожают, не то что девицы! Недаром же говорят, что Тёмный путь — это путь противоестественный! — Допустим. И какой же смысл отрезать им всем руки и ноги перед тем, как превратить в лютых мертвецов? Чтобы они в Безночный Город ползком ползли? — Ред-и-и-ис!!! — Пфффф, это же Вэй Усянь! Ничего ты не понимаешь... — Чего тут понимать-то. Дурак ты, сосед, вот и всё. Что ни день, то новые сказки посреди рынка рассказываешь: то в Цишане змей размером с дом из-под земли вылез и солнце на землю обрушил, то в Балине гули бегают посуху, как по воде, то в Юньмэне упыри в полях стадами бродят и на землю дожди из лягушек льются. — Сам дурак! — Свежая зелень! — ...Хвала Небесам, хоть у нас в Илине тишина, покой и никаких змей и лягушек.

***

Человек расплатился за еду — немного зелени, рис, репа и яблоки, — собрал покупки в заплечный мешок и двинулся прочь с рыночной площади. Всё время, пока пара шумных мужчин — один дородный, похожий на кузнеца, второй тощий и визгливый — обсуждали последние сплетни, человек задумчиво перебирал овощи на прилавке. Впрочем, под конец он оживился, встрепенулся и затеял торговаться с хозяином — с таким жаром и темпераментом, что несколько прохожих остановились послушать. — Оставь, старина Лю, — хохотнул лоточник, торговавший леденцами на палочке. — Этот молодчик из Юньмэна или Ланьлина! Только там можно продать товар, задолжав покупателю. Продавец овощей раздражённо сплюнул, но скинул пару монет, понижая цену до приемлемой. Пересчитал выручку и проводил человека неприязненным взглядом: пусть подавится, скотина. Судя по виду, молодчик и впрямь мог за лишнюю монету мечом рубануть. Явный выходец из края рек и озёр, из тех, что бегут от войны, не желая умирать за бешеных даосов. Много их развелось сейчас, неприкаянных и злобных, будто псы; чуть что не по ним — угостят честного торговца кулаком вместо денег и глазом не моргнут. Лучше с ними не связываться. Когда старик Лю вновь поднял глаза, чужак уже затерялся в толпе.