После

Все, что Ваня успел почувствовать, пока проходил к своему дому темными дворами, которыми ходил всегда, это боль от удара по голове. И отключился. Очнулся он от боли. Башка раскалывалась просто дико, и он хотел пошевелиться, чтобы нашарить таблетки в тумбочке, но не смог двинуть рукой, туго перетянутой пластиковыми стяжками. Дернул ногой — тоже самое. И если еще полминуты назад его мучила головная боль, то теперь Ваня был в ужасе от своего положения, прочувствовав всю свою позу. Он был к чему-то привязан и зафиксирован на четвереньках, при этом одежда на нем отсутствовала полностью, что пугало Ваню еще сильнее. — Ну здравствуй, Ваня, — мерзко прозвучал чем-то приглушенный голос, мозолистая рука погладила его по спине и похлопала в районе крестца. — Как долго я этого ждал. Ты, Ванечка, знаешь, каково в тюрьме? Особенно таким юным мальчикам, как ты? Я тебе расскажу. И покажу даже. Ваня бы с удовольствием ответил, но рот его был занят кляпом. А от ощущения руки и голой кожи по спине побежали мурашки ужаса. Ваня снова дернулся, но безрезультатно. И ужас накатил новой волной. Он был наслышан, что можно делать в тюрьме с такими, как он, и его мелко затрясло, хотя еще ничего и не было. Но одна мысль о том, что кто-то хочет сделать с ним подобное, повергала его в ужас. Замычав, Ваня попытался выпихнуть кляп, но тот сидел плотно. Он снова задергался, причиняя себе боль впивающимися в кожу стяжками, но ему было плевать, Ваня хотел вырваться, отчаянно хотел. Он боялся боли, он не хотел умирать, но его не хватятся аж до завтра. А до завтра он может просто не дожить. Ваня закрыл глаза, пытаясь дышать ровно, но все тело бунтовало, и он почувствовал тошноту, но блевать было нельзя ни в коем случае, он просто захлебнется рвотой. Похититель (если это было он, а не кто-нибудь другой) продолжал почти нежно поглаживать его по спине, а потом резко ударил под дых. Ваню скрутило сухим спазмом, он хотел свернуться калачиком, чтобы унять боль, попробовать дышать, но зафиксирован он был крепко и надежно, поэтому мог только замычать. — Вот так там встречают, — снова заговорил похититель. — И это еще цветочки, Ванечка. Ты знаешь, что там ебут по слюне, а если отказываешь, бьют? Что рвут жопу на британский флаг и всем похуй? Не знаешь. Ты, сука такая, ни хуя не знаешь! Еще один удар ногой не то в живот, не то в грудь, и Ваня почувствовал, как задыхается. Было больно, очень больно, а в голове ни одной мысли. Только животный ужас от того, что с ним собирались сделать. Но насильник решил отходить его по полной, и еще несколько ударов посыпались на него, как из рваной сумки. Про изнасилование было много анекдотов, какие-то травил даже сам Ваня, но вот сейчас, когда он остался один на один с кошмаром, почему-то всплыла мысль, что надо просто расслабиться. Может быть, тогда его задница останется хоть немного целой, а не порванной в ромашку. От этих мыслей Ваню пробил холодный пот, он снова замычал, задергался в путах, но насильнику, казалось, это и надо было. Он задорно шлепнул Ваню по ягодице, которая тут же загорелась огнем от этого шлепка. — А у тебя неплохая задница, — вещал насильник. — Очень неплохая, в камере ты бы пользовался успехом. Насильник на сухую засунул палец Ване в анус, и тот задергался еще сильнее от неприятного, немного жгущего проникновения. И очень-очень стыдного. Но все, что Ваня мог, чтобы предотвратить это унижение, — только дергаться, раня себе запястья и лодыжки. — Но мы начнем с другого. С конфетки, так сказать, — рассмеялся насильник и подошел к Ване спереди. — Порвать твою жопку я еще успею, не волнуйся. А сейчас попробуй вот это. Будешь орать — убью. И Ваня поверил. Сразу поверил, что его убьют, издай он хоть один громкий звук. Но он даже не представлял, что будет дальше. Кляп покинул его рот, и только Ваня хотел вдохнуть, в его губы толкнулся омерзительно воняющий, еще вялый член. Ваня закашлялся, чувствуя, что рвоты не избежать, а потом резко сжал челюсти, в надежде, если не откусить воняющий стручок, то доставить неприятностей его носителю. Насильник взвыл, но успел разжать челюсти Вани до того, как тот нанес непоправимый ущерб, и отвесил Ване оплеуху, от которой голова безвольно мотнулась, а во рту Вани стало солоно от крови. Он сплюнул кровь на пол, и попытался посмотреть на насильника. Тот был в маске кролика, и узнать его, а Ваня предполагал, что они знакомы непонаслышке, не было никакой возможности. — Меня будут искать, — сказал Ваня, стараясь говорить так, чтобы голос не дрожал. — Пусть ищут, — отмахнулся насильник. — Не найдут. — И что ты… — Ваня не договорил, ему отвесили еще одну оплеуху и снова заткнули рот кляпом. — Еще раз что-нибудь подобное выкинешь — на нож посажу, — предупредил насильник. Сказать, что Ване было страшно — не сказать ничего. Его сковал ужас, потому что ведь могут не найти реально. У него был выходной, а за целый день его пленитель мог сделать с ним все, что задумал, и концы в воду. От жалости к себе захотелось плакать, но Ваня давил в себе душащие его слезы ужаса и стыда от своего положения, потому что не хотел даже этим порадовать насильника. А насильник все ходил вокруг Вани, то поглаживая его, то шлепая по ягодицам и говорил-говорил-говорил что-то, но Ваня не слушал, он был весь поглощен своим страхом и стыдом положения. И эти два чувства так плотно переплелись, что понять, где начинается одно и заканчивается другое, было невозможно. Ваня не хотел всего этого, не хотел, чтобы его мучили, он даже был готов на быструю смерть, но его насильник не собирался упрощать дело. Он трогал Ваню неприятными мозолистыми, чуть влажными руками, пихал ему в анус пальцы, то один, а то и два, отчего тело простреливало болью. Какая боль ждет его, когда этот мерзавец засунет в него свой член, Ваня боялся даже представить, а что тот сделает задуманное, не было никаких сомнений. Он попытался думать, ведь, что бы с ним ни происходило, его мозги оставались с ним, но мысли путались, вновь и вновь сходясь на том, что его изнасилуют. Да еще и порвут в ромашку, ведь даже чуть расслабиться у Вани не получалось. А понять, кто его истязал, было просто невозможно, хотя Ваня и попытался несколько раз, постоянно начиная свою логическую цепочку заново от очередного шлепка или грубого прикосновения. — Ну что, готов? — почти нежно спросил насильник, но Ваня остался безучастным. Внутри все кричало “НЕТ”, каждый орган, казалось, сжался, ожидая боли. Но Ваня даже не представлял, что будет ТАК больно. Он почувствовал сначала касание к его анусу чего-то прохладного, а потом насильник плюнул на сфинктер, грубо растер слюну, отчего Ваню немедленно затошнило, но он старался держаться. А потом почувствовал, как неподатливые девственные мышцы пытаются насильно растянуть, Ваня сжался сильнее, хотя нужно было наоборот, расслабиться. — Ну давай, детка, сейчас по крови хорошо пойдет, — паскудно усмехнулся насильник, и Ваня почувствовал боль. Вернее, БОЛЬ. Она острым ножом рванула анус и низ живота, прошлась каленым железом по позвоночнику, рванула глотку криком, заглушенным кляпом. Ваня дернулся весь, пытаясь уйти от проникновения, от боли, но ничего не получалось, только закровили запястья. В комнате разнесся запах крови, Ваня чувствовал, как по бедрам стекает что-то теплое и липкое. Но насильник не собирался давать ему хоть сколько-нибудь времени, да и привыкнуть к такому проникновению было невозможно. Ваня опустил голову, чувствуя только боль. Она наполнила все тело, казалось, что болит каждая клеточка. Весь Ваня был сгусток боли, чувствуя, как его насилуют, грубо держа за бедра и даже иногда шлепая по ягодицам, но это было практически неощутимо на фоне того, как раздирали его анус и прямую кишку. Ваня перестал о чем-либо думать, он словно отключился, находясь в сознании, чувствуя сейчас только боль. То нарастающую, то ненадолго стихающую. Из глаз лились непрошенные слезы, а кляп был мокрым от крови и слюны, противная тряпка хорошо сидела, и Ваня никак не мог ее выплюнуть. Он слышал, как где-то сзади пыхтел и постанывал насильник, что-то ему говоря, постоянно называя Ванечкой, отчего было еще противнее. Такое приятное из уст Майского, почти нежное, оно стало мерзким, запачканным ртом насильника, и Ваня понимал, что не сможет нормально реагировать на эту форму своего имени, навсегда изгвазданном в дерьме. Хотя, чего было думать о будущем, после такого не выживают. Ваня был уверен, что его убьют, и сейчас эта мысль казалась невероятно приятной, ведь закончится боль. Закончится унижение. Все закончится. Ваня не помнил, когда насилие закончилось. Боль стала единственным чувством, которое он испытывал. Но, оказалось, может быть еще больнее. Он снова закричал в кляп, когда почувствовал, как в него входит что-то еще больше, чем член, и снова его похлопали по ягодице. — Чувствуешь, Ванечка? — риторически спросил насильник, прокручивая что-то у Вани внутри, но Ване было уже все равно, что с ним делают, и сколько это будет продолжаться. Он просто хотел уже умереть. Не чувствовать ничего. Ваня не знал, сколько все это продолжалось. Насильник то приходил, снова раздраконивая едва переставшие кровоточить ранки, то куда-то уходил, оставляя Ваню наедине со своими мыслями, которых не было. И сил не было. Только тупая ноющая боль, сосредоточившаяся где-то внизу. Ваня даже не представлял, часы прошли или дни, или всего несколько минут? — Думаешь, я тебя милосердно убью? — спросил вернувшийся насильник, и Ваня даже чуть качнул головой. Тут перед его лицом появился шприц. — Нет, Ванечка, — мозолистая рука погладила его по слипшимся от пота волосам и щеке, Ваня, попытался отдернуть голову, но от прикосновения уйти не получилось. — Ты будешь жить с этим, как живу я. Я верну тебя твоим коллегам, и ты никогда, — слышишь? — никогда не отмоешься. Навсегда останешься таким, падаль. Он снова ударил Ваню по лицу, и тому показалось, что сейчас придет спасительное забвение. Так и получилось, насильник вколол ему что-то, и Ваня почувствовал, как уплывает в небытие, в надежде никогда больше не проснуться. Первое, что почувствовал Ваня, очнувшись, был запах дезраствора и приглушенный свет. Он нехотя открыл глаза, надеясь, что все, что с ним было, — лишь дурной сон, и он заснул у себя в кабинете. Но нет. Он лежал, заботливо укрытый одеялом, а рядом, на неудобном стуле сидел и, кажется, дремал, Майский. Вот кого сейчас Ваня хотел видеть меньше всего, так это его. Он любил Майского, наслаждался даже коротким разговором по делу, когда тот заходил к нему, и последнее, что Ваня хотел, это чтобы Майский узнал, что с ним сделали. Не смог бы он вытерпеть жалости в его зеленых глазах, не хотел этого. Пусть кто угодно другой, хоть Амелина или Белая, да хоть Круглов, но только не Майский. Ваня даже шевельнуться боялся, чтобы разбудить Майского, но тот сам открыл глаза, улыбнулся Ване, и в его взгляде не было ничего такого, словно и не знает Майский, что с Ваней сделали. Или знает? — Привет, — тот говорил тихо, и Ваня понял, что он не один в палате. На койке рядом лежал какой-то мужик, и на койке напротив тоже кто-то сидел и читал газету. Ее шорох Ваня сразу не услышал. — Ты как? — Нормально, — вздохнул Ваня. Он действительно сейчас не чувствовал боли, а вот унижение ярко полыхало на его щеках. — Чего ты тут сидишь? — Ждал, когда ты очнешься, — ответил Майский. — Может, тебе что-то нужно? Или пить хочешь? Врач сказал, сразу не вставать, особенно резко, и не садиться на жесткое. — Угу, — буркнул Ваня. Он и желал общества Майского и не желал одновременно. — Что, кого попроще не нашлось, целый майор? — У меня выходной, — ответил Майский. — А у Рогозиной дел невпроворот, ищем его. Вань, ищем всем ФЭС и найдем, я тебе обещаю. — Спасибо, — не очень уверенно сказал Ваня. — Иди домой, нечего тут со мной сидеть. Ваня и хотел, и не хотел, чтобы Майский уходил. Незнакомые мужики казались страшными, Ваня боялся остаться один на один с ними, хотя и понимал, что это такие же пациенты, как он сам. А больница, скорее всего, ведомственная. — Даже если ты против, я все равно останусь, — сказал Майский и чуть улыбнулся. — Завтра Галя к тебе сама приедет. — Сереж, давай ты сейчас всем сам скажешь, что я нормально, — попросил Ваня, — чтобы я не отвечал на этот идиотский вопрос раз за разом, хорошо? — Хорошо. Сейчас всем скажу, — улыбнулся Майский, и от этой улыбки Ване стало так тепло и хорошо, что он даже не представлял, что такое бывает. Но стало ненадолго, он быстро вспомнил то, что творил с ним насильник, и захотелось сдохнуть. Пусть даже никто слова не скажет, но сам Ваня будет знать, и как жить после всего этого, он не знал. Майский действительно уткнулся в телефон и принялся что-то строчить. А вот где его собственный телефон, Ваня не знал. У него вообще имелись кое-какие вопросы, но Майский предвосхитил их. — Мы нашли тебя почти на пороге ФЭС, без сознания, завернутого в окровавленную простыню, — ответил на незаданный вопрос он. — Я тебя нашел. Вызвал скорую, тебя отвезли в ведомственную больницу. Сейчас вечер, так что проспал ты недолго. Телефон твой мы не нашли, но я… В общем, купил тебе такой же, как у тебя был. Симку помогла Рогозина восстановить. Держи. Майский достал из кармана черный прямоугольник и передал его Ване. — Дальше сам настраивай, — сказал он. — Спасибо, — тихо сказал Ваня. Он не ожидал ничего подобного. Думал, что от него все отвернутся, особенно Майский, но тот аж телефон ему купил. — Сколько я тебе должен? — Это подарок, — снова улыбнулся Майский. — Прими его и больше не будем об этом. Хорошо? — Хорошо, — кивнул Ваня, включая аппарат. Тот негромко мурлыкнул заставкой. Ваня посмотрел на девственно-чистый от приложений экран и отложил телефон на тумбочку. — Ты надолго тут? — До утра, — ответил Майский. — И ты меня хрен прогонишь. Так что спи спокойно. Я больше никому не позволю тебя обидеть. Слова прозвучали странно, но Ваня и правда успокоился и прикрыл глаза. Он не понимал, зачем в свой выходной Майский сидит тут рядом, и смотрит не как на ничтожество. Хотя сам Ваня сейчас воспринимал себя именно так. И он бы расплакался в подушку, что не умер, но Майскому свою слабость он показывать не хотел. Не хотел, чтобы его жалели, не хотел никого видеть, но все опять решили за него. Снова делая его беспомощным. Ваня сморгнул непрошенные слезы. — Может, ты все же домой? — неуверенно спросил Ваня, хотя оставаться наедине с незнакомцами Ваня тоже не хотел. — Нет, Ванечка, — сказал Майский, и Ваня скривился. Тут же полезли воспоминания о грубых руках и противном, приглушенном маской голосе. — Не называй меня так, — рыкнул Ваня, сам от себя такого не ожидая. — Хорошо, — Майский аж испугался такого напора Вани. — Не буду. А Ванюшей можно? — Можно, — вздохнул Ваня, отмирая. Демоны, похоже, отступили, но как надолго, он не представлял. Если Майскому хочется называть его ласковым именем, пусть называет. Но не Ванечкой. — Может, пить хочешь? — спросил Майский, кивая на литровую бутылку воды на тумбочке. — Наверное, — Ваня не знал, хочет он пить или нет. Вот утопиться — да. Хотелось, но пока рядом был Майский, не так болела душа. А то, что он его нашел… Похоже, с этим фактом нужно было смириться. Ваня приподнялся на кровати, чувствуя, что задница-то болит, но, чуть скривившись, он потянулся к бутылке. Майский не пытался ему помочь, просто внимательно наблюдал за действиями Вани. А тот только сейчас увидел, что запястья его аккуратно забинтованы. Что ж, будет еще пара шрамов на теле, какая разница? В душе-то останется незаживающая рана, так что плевать. Ваня смог взять бутылку, но вот открыть не получилось. — Помоги, — попросил Ваня. — Ох, чудовище, — усмехнулся Майский, открывая бутылку. — Держи. Или, может, за кружкой сходить? Вань, если тебе что-то надо, — попроси. Не мучай себя. — Да, кружка была бы кстати, — согласился Ваня, понимая, что из бутылки он обольется. Майский поднялся и пошел за кружкой, а Ваня остался почти в одиночестве, если не считать двух соседей по палате, один из которых спал, а второй продолжал читать газету, не обращая ни на кого внимания. И снова накатил страх, даже ужас, Ваня сжал кулаки так, что на ладонях отпечатались следы ногтей. Он понимал, что одному ему очень страшно, но признаваться в этом хоть кому-нибудь он не собирался. Майский вернулся быстро. Ваня еще не успел совсем сойти с ума от страха и одиночества. Снова назвав его чудовищем, Майский налил в кружку воды и помог Ване напиться. Тот благодарно кивнул. — Точно домой не поедешь? — спросил снова Ваня. — Точно, — кивнул Майский. — Спи давай. И Ваня закрыл глаза. Он думал, что не сможет уснуть, но с Майским рядом было странно спокойно, и Ваня провалился в сон без сновидений до самого утра. Проснувшись, Ваня не сразу понял, где он, но Майский продолжал сидеть на этом жутко неудобном стуле и дремать. — Сереж, — на пробу позвал Ваня, и тот тут же открыл глаза. — Утро, — улыбнулся он, приглаживая почему-то растрепанные волосы. Ваня взял телефон с тумбочки, на часах было семь утра. Он посмотрел на Майского, как залегли тени усталости у всегда свежего майора, как губы тронула усталая улыбка. Ваня не понимал, ради чего такие жертвы, но спрашивать не стал. Странно, но каков бы ни был ответ на этот вопрос, он его боялся. — Галина звонила, сказала, что к восьми будет, — обрадовал Майский. Ваня не очень хотел встречаться с Рогозиной, особенно сейчас, но раз она хотела прийти, ее было не остановить. — Так что я уйду вместе с ней. Работа не ждет. — Да уж, — скептически улыбнулся Ваня. — Тебя выгонишь. — На уколы! — раздался голос медсестры откуда-то из коридора. — Тебе помочь? — спросил Майский, когда Ваня собрался вставать, откинув одеяло. — Я сам, — нервно ответил Ваня. Но Майский все равно попытался помочь. Ваню тряхнуло, воспоминания недавних событий сразу напомнили о своей ничтожности и боли. — Я сказал, что сам. Ваня отпихнул руку Майского, совсем не такую мерзкую, грубую, а, наоборот, приятную, почти нежную. Но сейчас он не был готов к чьим-либо прикосновениям. — Извини, — стушевался вечно уверенный в себе Майский. — Ничего, — попытался отмахнуться Ваня, но не получалось. — Я сам дойду, правда. — Я в тебе не сомневаюсь, — от неловкости в Майском не осталось и следа. Он просто улыбался Ване невероятно соблазнительной улыбкой. Но сейчас Ваня был не готов даже к этому. — Спасибо, Сереж, — все-таки поблагодарил Ваня. Было неправильно срываться на нем, хотя сейчас Ваня готов был сорваться от всего. От любого касания. Но Майский не заслужил такого отношения. Только не он. Ваня, чувствуя боль практически по всем теле, поковылял по коридору к процедурному кабинету. Очередь из таких же подползающих уже скопилась, и Ваня встал в ее конец. Только минут через десять очередь дошла до него. Получив свой укол антибиотиков, Ваня поплелся обратно в палату, где на неудобном стуле сидел Майский и с кем-то переписывался. Ваня аккуратно присел на край кровати, чтоб не было больно, и глянул на Майского. — Ну что? — спросил тот. — Ничего, — ответил Ваня. — Просто укол. — Вань, я повторю еще раз, если в первый раз ты не услышал, — серьезно сказал Майский. — Ты можешь просить о любой помощи. Меня. Я найду для тебя столько времени, сколько тебе будет нужно. — Спасибо, Сереж, — снова грустно сказал Ваня. Ему сейчас было слишком плохо, чтобы просить о какой бы то ни было помощи, да он и не знал, чем можно было ему помочь. Хотелось напиться, забыться в пьяном угаре, потеряться, ни о чем не думая, потому что был уверен, работа ему не поможет. Да и как сидеть в довольно жестком кресле, когда тебя порвали в ромашку. Об это думать не хотелось, потому даже мысли о произошедшем причиняли страдания. Ваня никогда не был первым парнем на деревне, не был героем, да даже смельчаком особым не был, хоть и совершал дерзкие поступки. Да, он был дерзким, имел по любому поводу свое мнение, даже мог совершать поступки, но после того, что с ним случилось, все это куда-то ушло, и он стал просто серым, не первым и не последним парнем, над которым надругались. Просто еще одним кем-то, кто не видел дальнейшую жизнь. Майский взял Ваню за руку, чуть сжимая пальцы и почти сразу выпустил, но это прикосновение было приятным, оно давало понять, что он не грязный, не замаранный в дерьме, хотя бы для Майского. — Сережа, — Ваня поднял глаза на стоящего рядом с ним Майского, — я смогу все забыть? — Я не знаю, — вздохнул Майский, потянулся, чтобы погладить Ваню по плечу, но не стал, убрал руку, и Ване показалось, что он все же боится запачкаться. — Прости, Ванюш, я правда не знаю. Но сделаю все, чтобы у тебя получилось забыть. — Как? — грустно спросил Ваня, не веря в то, что подобное вообще можно забыть. И не понимая, чего это со стороны Майского такая забота. — Забей, Сереж. Не важно. — Ты мне веришь? — спросил Майский, сев на корточки перед Ваней, потрепав по грязным, взъерошенным волосам. — Верю, — неуверенно сказал Ваня. — Вот и верь, — сказал Майский и поднялся, пересел на тот самый неудобный стул, стоящий рядом с ваниной кроватью. — Галя скоро придет. Рогозина пришла ровно в восемь, поприветствовала соседей по палате сдержанным кивком и направилась сразу к Ване. Майский, словно рыцарь в сияющей броне, уступил ей свое место, оставшись стоять рядом. — Здравствуй, Ваня, — она тепло улыбнулась ему, а Ваня — ей. Неуклюже кивнул, слабо улыбнувшись. — Здравствуйте, — слабо ответил Ваня. — Как… — Рогозина хотела спросить, как он, это Ваня понял, но не стала. Оборвала фразу на полуслове. — Вань, если тебе что-то нужно, ты только скажи, мы все сделаем. Твое место в ФЭС всегда твое. Рогозина смотрела прямо на Ваню, была спокойна и собрана, как всегда. — Спасибо, Галина Николаевна, — сказал Ваня, не глядя на нее, просто не мог поднять глаза, боялся увидеть там жалость. Очень боялся, но все же посмотрел, хоть в чем-то, хоть задним числом, но он хотел быть сильным. Он поднял глаза на Рогозину, которая не улыбалась, но смотрела тепло. И Ваня понадеялся, что все может быть хорошо. — Но можно мне отпуск недельки на две? — Да, после больничного я тебе оформлю отпуск на две недели, — согласилась Рогозина. Быстро глянула на Майского и ее лицо стало сложным. Ваня не понял его выражения, но тоже посмотрел на Майского, тот веселым не был. — Хочешь, с тобой кто-нибудь останется? Сережа, я могу дать тебе три дня… — Не надо, — отказался Ваня, с ужасом представляя, как Майский будет рядом с ним постоянно, это пугало. — Я со всем справлюсь сам. — Хорошо, я заберу тебя, когда выпишут, — сказал Майский, и его тон не требовал возражений. Ване оставалось только кивнуть. — Я хочу тебя спросить, — аккуратно сказала Рогозина, — что ты помнишь? — Это кто-то, кто меня знает, — подумав, сказал Ваня. — Сказал, что он сел из-за меня. И он работает руками, — Ване было противно вспоминать эти руки, но он пересилил себя. — Мозоли на руках. Очень грубые руки. А вот голос я не узнал. А он был в маске, говорил глухо. Наверное, это все. А, я думаю, что он долго планировал все это. Воспоминания давили, и Ваня закусил губу, чтобы не полились непрошенные слезы. Он бы с удовольствием разучился плакать, если бы мог, но все равно слезы пекли глаза и сдавливали комом горло. Ваня моргнул раз, другой, сделав вид, что ему что-то попало в глаза, но ни Рогозина, ни Майский словно не заметили скатившейся непрошенной слезинки. Шмыгнув носом, Ваня криво улыбнулся. — Галина Николаевна, вы его найдете? — зачем-то спросил он. — Обязательно, Ваня, — кивнула Рогозина. — Обязательно. Ладно, мне пора, Сереж, ты дуй домой отдыхать. А ты, Иван, поправляйся. Рогозина хлопнула Ваню по плечу и поднялась. — До свидания, — и ушла. — Иди домой, Сереж, — попросил Ваня. — Тебе надо отдохнуть. А я тут пролежу недельку. — Звони, если что, — сказал Майский. — И обязательно позвони, когда тебя выпишут. Я какую-нибудь одежду тебе привезу. — Я бы тебе ключи дал, но и их у меня нет, — вздохнул Ваня. — Так что вали уже, пока я тебя не припахал притащить мне завтрак. — Ладно-ладно, — Майский тихо рассмеялся, — уже ухожу. Звони, если что, номера всех наших я тебе вбил. Оставшись один, Ваня забрался в кровать. Завтрак его не интересовал, как и обед, и он, сам того не желая, погрузился в воспоминания. Ваня снова почувствовал на бедрах мозолистые, противные руки, боль, с которой он когда-то почти смирился, и скривился, зарылся под одеяло, накрывшись с головой. И потянулись длинные дни, в которые Ваня играл на телефоне в дурацкие игры, чтобы ни о чем не думать, и не менее длинные ночи, потому что спать он не мог. Ему снились кошмары, в которых он раз за разом оказывался распятым под насильником, и просыпался он от крика, чем сильно удивил своих коллег по палате в первый раз. На вторую ночь Ваня сам попросил его вырубить чем-нибудь, и медсестра услужливо нашла для него нужное лекарство, которое и позволяло спать и ему, и его соседям. Неделя в больнице прошла как-то мимо, словно не затронув Ваню, который весь ушел в себя, пытаясь понять, зачем ему жить дальше. Он понимал, что у него депрессия, но ничего не хотел с этим делать. Ему как-то внезапно стало все равно, что происходит вокруг него, он перестал есть, и знал, что перестанет спать, как только окажется без лекарств, но и с этим он ничего не хотел делать. Было уже не больно, было пусто, все равно, жизнь потеряла вкус, краски, потеряла всякий смысл, и Ваня просто тупо пялился в телефон, не отвечая на сообщения Майского, который каждый день исправно желал ему доброго утра и спокойной ночи. Майского не хотелось обижать, но и писать что-то в ответ Ваня не хотел. В день выписки он написал единственное слово “выписка”. И Майский приехал к нему, словно ему делать было нечего, привез спортивный костюм, футболку и кеды, все ваниного размера, как угадал-то. — Я съездил к тебе домой, — сразу начал он, когда Ваня вышел из туалета переодевшимся, отдал связку ключей. — Застал соседа, мы поменяли замок на входной двери, и я поменял замок на двери в твою комнату. — Спасибо, — тускло отозвался Ваня, ему было плевать на замки, на все было плевать. И это было лучше, чем боль, чем ощущать себя грязным, изнасилованным. — Чай предлагать не буду, — сказал Ваня, когда Майский привез его домой и проводил до комнаты. — Перебьюсь, — улыбнулся Майский, а потом взглянул внимательно, изучающе, ища подвох в чем-то. — Вань, с тобой все в порядке? — Все, — резко ответил Ваня. — Со. Мной. Все. В. Порядке! Майский протянул руку, погладил Ваню по щеке, и Ване так захотелось прижаться к этой нежной ладони, почувствовать ее тепло. Почувствовать тепло Майского, чтобы не было так холодно, но Ваня только повел плечами и отвернулся. — Звони, если что, — тихо и как-то грустно сказал Майский. — Зови. Я приду. — Хорошо, — ответил Ваня, и Майский ушел, оставляя его один на один со своими думами.