После

Ваня прошелся по комнате, изрядно заваленной всяким компьютерным хламом, отметив, что Майский прибрался, выкинув весь мусор, но не тронул ничего лишнего, и чуть улыбнулся. Было приятно. Но и только. У него было две недели. Две недели на то, чтобы собрать себя в кучу, примириться с тем, что произошло, и как-то жить дальше. Только вот Ваня не знал, как жить дальше. Он пытался быть сильным, но ничего не получалось. И сейчас, оставшись наедине с собой, он уткнулся лицом в подушку и зарыдал, давая выход боли, страху, всему, что копилось внутри него. Он плакал, и слезы становились злыми, он ненавидел себя. Ненавидел свою беспомощность, хотя умом и понимал, что ничего не мог сделать, но сердцу этого было не объяснить. Но нужно было хотя бы попытаться жить дальше, и Ваня поднял голову, поднялся, собираясь закончить сборку своего нового компа. Нужно было заняться хоть чем-то. Но сначала он хотел вымыться. Он терся жесткой мочалкой, пытаясь содрать с себя кожу, чтобы не помнить этих прикосновений, забыть мерзкие грубые руки, но ничего не получалось, он оставался для себя таким же грязным и униженным. И снова вечернее от Майского “Спокойно ночи”. И Ваня исправно ответил “Спокойной”. И утром он тоже ответил на сообщение. И другим вечером, и следующим утром. Было безумно пусто. В душе, в голове. В жизни. Пусто и тошнотворно. Ваня не понимал, зачем до сих пор живет, потому что насильник, хоть и выкинул его из своей жизни, но поселился в Ваниной. Вот только мстить Ване было просто некому, ведь он не знал, кто это, а никто ему не говорил, сдвинулось ли дело. Да и все равно ему было. Особенно сейчас. Ваня перестал есть, перестал спать, перестал приводить себя в порядок по утрам, уверенный, что это никому не нужно. Он зарос светлой щетиной, волосы, давно нестриженные и немытые, свалялись, но Ване было все равно. Он просто исправно отвечал на сообщения Майского, чтобы тот не доставал его. И все. В этом была теперь вся его жизнь. Вместо того, чтобы приходить в себя, Ваня просто забил на все, стараясь полностью отрешиться от жизни. Две пачки феназепама он нашел у себя в комнате почти случайно. Посмотрел на таблетки, которые остались после какого-то дела, когда его похитили и он не мог спать, и мысль о суициде пришла спонтанно, но показалось единственно верным решением. Он мог позвонить Майскому, мог позвонить Рогозиной, но он выбрал выпить все эти колеса разом, чтобы больше не быть грязным и униженным, чтобы больше не помнить ничего этого, чтобы наступил покой. Он сидел перед горящим монитором, на котором был какой-то текст, который он пытался читать уже три дня и планомерно запивал колеса водой. Он так больше не мог. Майский в очередной раз писал Ване “Доброй ночи”, пытаясь хоть так быть рядом с ним. Он любил Ваню, очень любил, хоть и боялся показать это ему, а теперь, когда какой-то гад, которого очень скоро вычислят, надругался над ним, Майского била нервная дрожь. Он не помог, не предвидел, не защитил. Он был тем самым ничтожеством, что не смог ничего сделать, только найти окровавленный сверток, в котором был Ваня. И сейчас, ожидая ответа от Вани, Майский очень боялся, что его не будет. И его не было. Не было десять минут, не было двадцать. Через полчаса Майский не на шутку разволновался, а через сорок минут оборвал Ване телефон, но тот не брал трубку. Майский сорвался к нему домой, хотя у него еще были дела. Но Ваня был важнее. Майский только забежал к Рогозиной, сказал, что съездит к Ване, и та его отпустила. Он мчался через полгорода, нарушая все мыслимые правила, ворвался в комнату Вани, имея собственные ключи и ужаснулся от увиденного. Ваня лежал на полу рядом с компьютерным столом, а рядом с ним лежали пустые блистеры от таблеток. Наверное, от шока Майский стал действовать на автомате. Он подхватил Ваню на руки и потащил в ванную, прихватив с собой блистер, чтобы понять, что это были за таблетки. — Ванюша, зачем? — горько спросил Майский, но руки делали свое дело. Он перевесил Ваню через бортик ванны, включил воду и, одной рукой вызывая скорую, другой пропихивал Ване в рот пальцы, пытаясь вызвать рвоту. Получилось, Ваня, хоть и был без сознания, выблевал часть таблеток с водой и желудочным соком. Но только Майский прекращал свои манипуляции, от тут же оседал на бортике, отключаясь. — Ваня! — почти закричал Майский. — Ванюша, живи, черти бы тебя побрали. Пожалуйста. Живи! Майский сам готов был расплакаться, не в силах потерять Ваню, Он продолжал и продолжал вызывать у Вани рвоту, но часть таблеток уже растворились в желудке, и это было нехорошо. Очень нехорошо. Но Майский делал все, что мог. Приехавшая скорая на месте только сделала какой-то укол, и Майский помог медикам спустить носилки с Ваней до машины. — Куда едем, командир? — спросил Майский, наблюдая за тем, как Ване ставят капельницу. — В Полтинник, — ответил фельдшер. Он не говорил, что с Ваней, и так было все понятно, Майский только держал за прохладную руку Ваню и молился всем известным богам, ни в кого из них не веря, чтобы Ваня был жив. В больнице Ваню сразу повезли на каталке куда-то, а Майского оставили оформлять документы. Он ждал, когда медсестра впишет данные в карточку, пока занесет в компьютер, чтобы распечатать. Все ее действия казались до ужаса медленными, и Майский начал нервничать. Хотя, казалось, до этого он все нервы надорвал и нервничать сильнее уже не мог. А вот как оно. Через час, если не больше, к Майскому вышел врач. Того аж подкинуло с кресла, он только хотел открыть рот, чтобы задать все свои вопросы, но врач, седой, но не старый мужчина в очках, осадил его, подняв руку с раскрытой ладонью. — Ваш друг в реанимации, — сказал врач. — Сейчас к нему нельзя, да он и без сознания. Приходите завтра, а лучше послезавтра. Ваш номер есть в карте, я вам позвоню. И, да, вы спасли ему жизнь. — Спасибо, доктор, — Майский длинно выдохнул. Сидеть ночь в приемном отделении не было никакого смысла, а вот позвонить Рогозиной было нужно. — Галя, — Майский вышел из корпуса больницы и шёл к выходу с территории. Нужно было добраться до дома Вани и забрать свою машину. — Да, Сережа, — в голосе Рогозиной слышалась усталость. — Ваня в реанимации, — без предисловия сказал Майский. — Пытался отравиться таблетками, но я успел. — Когда к нему пустят? — спросила Рогозина, из уставшей она резко стала собранной, хотя было уже очень поздно. — Сказали, что позвонят, — ответил ей Майский. — Галя, он не должен потерять работу. — Не потеряет, — уверенно сказала Рогозина. — Я знаю, что дальше делать. Ваня очнулся, видя белый потолок, и никак не мог понять, что происходит. Он же… — Нет, только не это, — тихо заскулил Ваня, отворачиваясь к стене. Он со всеми попрощался, написал письмо Рогозиной, а теперь снова жить в кошмаре? Он так не хотел. Он вообще жить не хотел. Слезы сами собой покатились из глаз, Ваня даже не понимал, что он плачет. В дверь постучали, и женский голос позвал его обедать. Есть Ваня не хотел. Он сейчас ничего не хотел, но поднялся, обнаруживая себя все в том же спортивном костюме, который купил ему Майский. Сидя в столовой, Ваня ел, не ощущая ни вкуса, ни запаха еды, потом его отправили за таблетками, и он их выпил, ему было плевать. Ваня не понимал, где он, зачем он здесь, не знал, сколько он уже здесь. Судя по отсутствию ручек на всех важных дверях, он был в психушке, в двухместной палате, где лежал один. В психушках Ваня не разбирался, никогда там не был, но, вот как в жизни получилось, он аж пациент. Лёжа в своей кровати, Ваня тупо пялился в потолок. Ему было никак, он не хотел ни с кем разговаривать, не хотел жить, ничего не хотел, но, похоже, Майский, решил все за него. А ещё влез под кожу, обосновался в сердце, но сейчас даже любовь к Майскому была блеклой, почти неощущаемой. В дверь постучали снова, но Ваня настолько ушел в себя, что не сразу услышал. — Да, — негромко ответил он на стук, и к нему в палату вошёл улыбающийся Майский. — Привет, — он улыбался так тепло, что Ваня изобразил в ответ кривую улыбку. — Я тебе кое-что привез, надеюсь, обрадуешься. — Сереж, зачем все это? — устало спросил Ваня. — И где я вообще? — Ты в НИИ Психиатрии, — ответил Майский. — А для всех в конторе ты в длительном отпуске. Знаем только я и Рогозина. — Спасибо, — Ваня продолжал теребить край простыни, нервничая. — Но меня не нужно было спасать. — Нужно, — уверенно сказал Майский. — Вань, ты… Ты нужен конторе. Мне. Рогозиной. Ты просто нужен. Ване показалось, что Майский хотел сказать ему что-то другое, но Ваня решил не обращать на это внимания. — Сколько я здесь? — спросил он, чтобы хоть как-то определиться во времени. — Два дня в реанимации, потом день в палате и уже три здесь, — ответил Майский. — Ты не помнишь? — Нет, — качнул головой Ваня. — А надо? — Не обязательно, — Майский вздохнул. — Вань, ты всем нужен. Ты мне нужен, понимаешь? — Ты читал мое письмо? — спросил Ваня. Там он писал, что любит Майского, и если тот читал, то все знает. А раз знает, но не говорит, значит Ваня ему не так-то и нужен, вывел нехитрую цепочку логических заключений Ваня. — Нет, — ответил Майский. — Не читаю предсмертные записки живых людей. Они ещё о чём-то поговорили, но больше говорил Майский. Улыбался Ване, даже шутил ненавязчиво, привез Ване его телефон и ноут. Сказал, что сменную одежду привезет завтра, сегодня не успел забрать ее. Спрашивал, что Ване нужно, но Ваня только покачал головой, он не представлял, что ему может быть нужно, если тут кормят, дают колеса и все вообще в кайфе. Одному Ване, похоже, плохо. Майский ушел, хлопнув Ваню на прощание по плечу, и Ваня остался в гордом одиночестве. Завалившись в кровать, он закрыл глаза, пытаясь уснуть. Потянулись нудные, полные душевной боли дни, которые для Вани слились в один. Он даже не всегда помнил, что происходило вчера. Разбавлял эту мутную череду смен дня и ночи только Майский, исправно приходивший к нему каждый день, даже не представляя, как он мучает Ваню, ведь вместе им не быть. Ваня однажды разрыдался при Майском, умоляя его уйти и больше не приходить, но тот только обнял Ваню, прижал к себе и не отпускал, пока тот не затих, судорожно цепляясь за него руками. Таблетки помогали, и к Ване потихоньку возвращались чувства. Сначала он стал ощущать вкус еды, не ел, если не нравилось, а как-то даже попросил Майского принести ему виноград. И Майский принес. Вместе с уличной одеждой и обувью. — Говорят, тебе надо гулять, — улыбнулся он. — Пойдем. На улице хорошо, тепло. Май на дворе, а ты взаперти сидишь. Пошли. Отговорки не принимаются, “не хочу” тоже. Я тебя в коридоре жду. Майский был таким живым, что Ваня тянулся к нему, тянулся к жизни, к теплу, даже жару Майского, понимая, что он сгорит от этого жара, как мотылек сгорает в пламени свечи. Но лучше было сгореть, чем не чувствовать все этого. Ваня хотел любить Майского, да он и любил его, просто сейчас он заново осознавал свои чувства. Мир стал ярче, чем был до этого. Конечно, Ваня понимал, что это действие таблеток, что, прекрати он их принимать, мир снова станет серый, безжизненный, и снова захочется сдохнуть. То, что Майский вышел из палаты, давая Ване время переодеться без свидетелей, радовало. Казалось, Майский понимал его во всем, тонко чувствовал настроение Вани, и иной раз брал за руки, когда у Вани было хорошее настроение, а когда плохое, хлопал по плечу и уходил, понимая, что Ване сейчас не до него. И это было так подкупающе, что Ваня очень быстро переоделся, чтобы пойти гулять с Майским. — Пойдем, — Ваня улыбнулся Майскому. — Я месяц на улице не был. Захотелось взять Майского за руку, словно они школьная парочка, сбегающая с уроков, но они были коллеги, может быть, немного друзья, да и держащиеся за руку мужики смотрелись странно, если не сказать чуждо, на московских улицах. — Меня ведь уволят, — без вопросительной интонации сказал Ваня, когда они с Майским покинули территорию больницы. — Суицидники в ФЭС работать не могут, тем более, я лежу в психушке. — Ты лежишь не в психушке, а в НИИ Психиатрии, — поправил Майский. — Официально ты в отпуске, так что наслаждайся жизнью. Вернёшься на работу, как чердак протекать перестанет, вот и все. — Кто платит за всю эту красоту? — спросил Ваня. Давно надо было спросить, но он все не решался, а теперь вот решил узнать. — Я и Рогозина, — не стал скрывать Майский. Он остановился, повернулся к Ване, положив руки ему на плечи, и посмотрел в глаза. — Считай это подарком на второй день рождения. — Хорошо, — медленно ответил Ваня, погладил лежащие у него на плечах ладони. Они стояли в пустом проулочке, где с одной стороны высилось какое-то здание из красного кирпича, а с другой — стена тоннеля перед метромостом. И все кусты буйно цвели, закрывая проулок почти целиком. Ладони Майского с плечей медленно переползти, обнимая лицо Вани, а тот теребил рубашку Майского. Они стояли и смотрели друг на друга, не решаясь каждый сделать шаг навстречу. — Пообещай мне, что будешь жить, — тихо, просяще сказал Майский в губы Вани. — Обещаю, — Ваня замер, словно загипнотизированный, а Майский коснулся его губ своими. Этот поцелуй был таким невероятным, до безумия нежным, сладким. Ваня чувствовал губы Майского, ласкающие его губы, и поддался, позволил целовать себя, целуя в ответ. Поцелуй был почти невинный, нежный, ласковый, а большими пальцами Майский гладил скулы Вани. И тот решился, приподнялся на носочки и обхватил Майского за шею, прижался к нему всем телом, выдыхая. Ваня не хотел, чтобы это мгновение уходило, так хорошо ему было в объятиях Майского. Тепло и спокойно. Майский старался не прижимать слишком крепко, давая Ване простор для действий, словно ждал, что тот будет делать. И Ваня целовал и целовал Майского уже сам, хотел раствориться в нем, спрятаться от демонов, которые приходили к нему не только ночами, но и днем, чтобы снова выбить из колеи, окунуть в кошмар. А Майский отгонял кошмары, с ним было легко и спокойно. Идиллию разрушил собачий лай и женский голос, зовущий собаку. Ваня отпрянул от Майского, виновато посмотрев в глаза, но тот лишь улыбнулся. — Пойдем, торт тебе куплю, — предложил Майский и, пока еще не появилась хозяйка собаки, взял ванину руку и поцеловал в ладонь. — Не хочу торт, — ответил Ваня, заалев щеками от действий Майского, столько в них было нежности и теплоты. И задумался, а сможет ли он теперь дать Майскому такую же теплоту и нежность? Пока они вот так вот гуляют — да. Но ведь в отношениях, — а у них же отношения? Или будут отношения? — есть еще и секс, к которому Ваня готов точно не был. И он очень надеялся, что Майский это понимал. Понимал, кому и что он предлагает, и как с этим жить дальше. Как бы Ваня ни любил Майского, как бы ни хотел быть с ним, все упиралось в то, что партнер из Вани так себе. И хорошо, если его отпустит, если он сможет забыть все то, что с ним сделали, а если нет? Если призрак той невыносимой боли, того стыда и желания умереть не отпустит, не уйдет, оставшись навсегда стоять за правым плечом, точно ангел-хранитель? Они шли через детскую площадку дворами, и Ваня не узнавал места. — Не знаю, может тебя насмешит, но дурдом стоит на улице Потешная, — улыбнулся Майский. — Забавно, правда? — Ага, — Ваня улыбнулся. Это действительно было забавно. — Меня правда не уволят? — Нет, — твердо сказал Майский. — Никто не знает, что ты здесь лежишь. Выписку можно получить только по запросу, да и на учете ты не стоишь в ПНД. Так что никто ничего не узнает. — Спасибо, — тихо сказал Ваня. — Да я-то что, — хмыкнул Майский, — это все Галя. И придумала, и врача нашла, кто тебя взялся лечить, и оплатила часть лечения. Я потом подвязался. — Мне… Я… — Ваня не знал, как сказать, как он благодарен, как рад, что его не бросили, а пытаются вытащить, что еще и платят за него. — Сереж… — Благодарить будешь, когда на работу выйдешь, — уверенно сказал Майский. — Галя говорила с врачом, ты пролежишь еще месяц, а потом будешь исправно пить таблетки и, если что, бежать к своему врачу, высунув язык. Ты меня понял? Ваня, — Майский остановился, развернув Ваню к себе лицом и заглянул в глаза, — ты мне нужен. Очень нужен. Ты мне очень дорог. И если тебе плохо — зови. Не надо самодеятельности. — Хорошо, — Ване стало стыдно. Ведь и правда, он мог позвонить, попросить о помощи, но нет, он выбрал умереть, и сейчас ему было стыдно. Но если отмотать время назад, то не факт, что он бы выбрал другой выход, потому что тогда другого решения у него просто не было. Но об этом он никому не скажет. Они погуляли немного по району, зашли в магазин, где Майский купил Ване виноград и бутылку колы, больше тот ничего не захотел, посидели немного в цветущем скверике рядом с церквушкой. — Хочешь на выходные ко мне поехать? — предложил Майский, пока они сидели на лавочке, и Ваня любовался цветами. Предложение было неожиданным и очень странным, но Майский только, едва касаясь, поглаживал Ваню по колену, от чего у Вани были смешанные чувства. Ему были приятны прикосновения Майского, он с удовольствием бы забрался к нему на колени, чтобы тот его обнял, но демоны не спали, они всколыхнули в Ване всю муть, и он испугался, что Майский будет настаивать на чем-то, кроме невинных ласк в одежде. Раздеться перед кем бы то ни было Ване сейчас было очень сложно. — Посмотрим телек, погуляем. Я на диване посплю, — сообразил Майский, видя, как Ваня поменялся в лице. — Я не настаиваю. — Хочу, — не дал себе передумать Ваня, уверенный, что если будет поддаваться демонам, они просто сожрут его. — Отлично, — явно обрадовался Майский. — Сегодня среда, я заеду за тобой в пятницу вечером. Если вдруг передумаешь, ничего страшного. Ваня был уверен, что не передумает. Он хотел быть с Майским, и если Майский хотел быть с ним, то нужно было брать себя в руки, перестать жалеть себя и снова начинать жить. Они еще погуляли, и когда Майский провожал его обратно в больницу, поцеловал его снова в этом проулочке, и этот поцелуй вышел увереннее, забирался мурашками под футболку, бередил что-то теплое внутри, и было совсем не страшно, а наоборот, хорошо. — Все, Ванюш, — Майский проводил его до дверей корпуса, — я поехал. Звони или пиши, если что. Я всегда на связи. — Даже ночью? — с надеждой спросил Ваня, потому что не в каждую ночь получалось уснуть. — Даже ночью, — кивнул Майский. — Не грусти тут. Ваня видел, что Майский хотел его поцеловать, как он смотрел на его губы, но было нельзя. Вокруг было слишком много людей. — Можно я позвоню тебе вечером? — спросил Ваня. — Конечно, — заверил его Майский. — Для тебя я всегда на связи. Все, бывай. И Майский ушел, оставив Ваню смотреть ему вслед. Тот подождал, когда широкая спина Майского скрылась из виду и вошел в корпус. Поднялся на свой этаж и, оставшись один в своей палате, рухнул на кровать. Его обуревали странные чувства. Ваня лежал почти счастливый, не представляя, за что ему это все хорошее, что олицетворял Майский. Как вообще ему не противно было находиться рядом. Но тот целовал, обнимал Ваню, и Ваня таял. И сейчас, лежа на кровати, Ваня вспоминал губы Майского, такие нежные, руки, теплые, мягкие, совсем не такие, как те… Ваня не заметил, как снова съехал на воспоминания об изнасиловании, и уткнулся в подушку, снова и снова вызывая в голове образ Майского, а не того урода. Поздно вечером Ваня написал Майскому сообщение, можно ли ему позвонить, и тот тут же набрал ему сам. — Привет, — мягкий голос Майского успокаивал, хотя Ваня был очень взволнован этим звонком. — Привет, — постарался как можно бодрее ответить Ваня. — Я скучаю. Слова вырвались сами собой, Ваня не собирался говорить ничего подобного, но вышло как вышло. — И я, — Ваня слышал, что Майский улыбается. — Опять сидишь в сети? — Кино смотрю, — слишком давно никто не интересовался у Вани, что он делает. И тут Майский. Это подкупало. — Ну, смотрел. — Ты в порядке? — Ваня слышал волнение в голосе Майского. — Да, все в порядке. Просто хотел поговорить, — признался Ваня. С Майским оказалось очень легко. И Ваня не боялся наговорить лишнего. Почти не боялся. — Знаешь, я так и не подружился тут ни с кем. И поговорить не с кем. Теперь можно говорить с тобой. Ваня действительно почти ни с кем не разговаривал этот месяц, только с Майским, когда тот приезжал, и еще с врачом, которая умудрялась выуживать из него такое, о чем Ваня никогда бы не стал ни с кем говорить. — Можешь говорить со мной, — ответил ему Майский. И Ваня решил поговорить, рассказать что-нибудь о себе, или что-то узнать о Майском, ведь, на самом деле, они друг друга практически не знали. Но это не мешало Ване любить его. Они проболтали почти два часа, рассказывая друг другу какие-то смешные и не очень истории из жизни, а потом Ваня глянул на часы и понял, что Майского пора отпускать спать. Они попрощались, и Ваня, почти счастливый, уснул, на этот раз без сновидений. Майский отогнал его демонов. В четверг Майский заехал всего на полчаса, было много работы. Ваня не стал спрашивать, что у них там происходит, да и то, поймали его насильника или нет, тоже. Майский бы ему обязательно сказал, как надеялся Ваня.