Виселица

На пятом курсе Пэнси узнала, что она лесбиянка. Нет, это не было для неё каким-то особенным шокирующим открытием или чем-то вроде этого. Она просто сидела на нумерологии и жевала друбблс, которые потом клеила под парту. Вкус был едко-яблочный, почти мерзкий, раздражал язык и небо, но ей пиздец как нравилась эта кислота. Так вот. Сидела она, жевала жвачку и пялилась на Грейнджер, которая что-то отвечала у доски. У Грейнджер был очень красивый рот. Она говорила, и говорила, и говорила, но Пэнси совсем не слушала, только рассматривала её с ног до головы — и пальцы в чернилах, и вздёрнутый нос с отпечатками веснушек, и короткие ногти, и несуразно острые бедра под плотной клетчатой тканью школьной юбки. Смотрела, а потом неожиданно поняла, что очень хочет переспать с Грейнджер. Это её тоже не удивило. Пэнси даже не страдала особенно: только выкуривала на сигаретку больше чем обычно и жевала так много жвачки, что к концу дня челюсти болели и ныли. Так оно всё и вышло, неожиданно и банально: как оказалось, слюнявые поцелуи с Драко её вовсе не прельщали, а тискать в темном закутке библиотеки чопорную заучку Грейнджер было намного приятнее. Намного, намного приятнее. У Грейнджер была мягкая нежная кожа, длинные красивые ноги, которые она прятала под балахонами, упругая грудь с торчащими розовыми сосками, забавные каштановые кудряшки на лобке и притягательно бьющаяся жилка на тонкой шее. Грейнджер позволяла тискать себя в заброшенных мрачных классах и отлизывать прямо под квиддичными трибунами во время матча Гриффиндор-Слизерин. Грейнджер раздвигала ноги и откидывала голову назад, подставляя обнажённую шею; стонала хрипло и тягуче, а по её спине стекал соленый пот. Пэнси ловила её стоны губами и сжимала в пальцах мягкую грудь, трахала её пальцами, пробовала на вкус — Грейнджер была слаще меда и хуже яблочной жвачки. По венам у неё бежала горячая грязная кровь, но Паркинсон впервые было на это плевать. Ей нравилось трахаться с Грейнджер, а то, что она грязнокровка только добавило пикантности в их отношения. Ей было плевать, если кто-то узнает. Совершенно плевать, потому что ей пиздец как нравилась Грейнджер — и её ласковые оленьи глаза, и податливые губы, и вкус её кожи. Пэнси было плевать, когда кто-то заставал их за гобеленами или старыми нишами, когда одна нога Грейнджер лежала у неё на плече, а грязнокровка вцеплялась руками в её короткие растрепанные волосы. Пэнси было настолько плевать, что она ставила Грейнджер засосы на самых видных местах, а однажды, когда Снейп случайно увидел их в конце коридора, она и вовсе не соизволила отлепиться от соблазнительной белой шейки со следами собственных зубов. Грейнджер была так хороша, что Пэнси с ума сходила. О них, конечно же, знали — трудно скрывать такое в таком месте как Хогвартс, но опять же, её это не особо волновало. Совершенно не волновало, на самом деле. Пока она могла трогать Грейнджер под юбкой и целоваться с ней при первой возможности — на остальное было просто плевать с астрономической башни. — Проход за галлеон, Грейнджер, — хохотала Пэнси, загораживая ей проход в класс. Остальные слизеринцы гоготали за её спиной, пока Грейнджер надменно фыркала и протискивалась мимо нее, не забыв прижаться поплотнее, или ждала, пока Пэнси отойдет. Не дожидалась. — Ладно, от тебя приму и натурой, — соглашалась Паркинсон и с оттягом шлепала её по заднице. Грейнджер в ответ наступала ей каблуком на ногу, а потом позволяла утянуть себя в слизеринские спальни. Пэнси её не любила, конечно же, но ни с кем ей не было так хорошо, как с Грейнджер. Она была… тихая. Много молчала и часто читала в её присутствии, смешно закалывала непослушные локоны на затылке и забавно кусала нижнюю губу в моменты задумчивости. Она не стеснялась своей наготы — растягивалась на зелёных простынях лениво и небрежно, опускала щеку на сжатую ладонь и кротко улыбалась, пока Пэнси красила губы. Её кожа блестела белоснежной гладкостью и идеальностью, да так порочно и развратно для этой строгой заучки, что на пятый раз Паркинсон отбрасывала помаду в сторону и лезла целоваться. Иногда грязнокровка уходила из её спальни, не пряча багровых отпечатков на белом воротничке. Пэнси неотрывно глядела ей вслед, хотя притворялась, что нет — Грейнджер шла, и её бедра слегка покачивались. А Пэнси смотрела и думала только об одном: «и зачем я её отпустила?». Ответа она не находила. А потом Грейнджер ушла. Не то чтобы она особо хотела уходить, но она так и не смогла оставить своих тупоголовых дружков разбираться с проблемами самостоятельно. Пэнси тогда очень хотелось сказать ей: «не уходи», но она промолчала. У неё не было никаких прав на неё, абсолютно. Она только и могла, что жевать свою идиотскую жвачку, глотать таблетки экстази в женском туалете и запивать их дешевым вином, после которого она блевала дальше, чем видела. Только и могла, что ругаться отборнейшим матом, хохотать, сидя на спинке дивана, перебирать волосы Драко, лежащего у нее на коленях, а потом трахаться с первыми попавшимися слизеринками. И стонать её имя. Жаль только, что это совсем не помогало. А во время войны Пэнси спала с Долоховым. Нет, она всё ещё была лесбиянкой и всякое такое, не поменяла ориентацию, лишь увидев Долохова в коридоре, но всё было слишком сложно. Кажется, Долохова отправили к ним преподавателем ЗОТИ, но это время запомнилось ей слишком смутно, чтобы она могла быть в этом уверена. Помнила только, что у него был черный кожаный плащ, пахнущий дымом, золотая серьга в ухе, и улыбка — острее любого ножа. И взгляд безумца. Первый раз они встретились не в школе: Пэнси мрачно пила паленый горький огневиски за столиком и бессмысленно смотрела на хорошенькую стриптизершу. У стриптизёрши были длинные каштановые волосы, обалденные ноги и шикарная задница, но Пэнси хотела совсем не этого. Она хотела вжать в стенку Грейнджер и целовать родинки на её спине, а пальцами считать веснушки на надменно вздернутом носу. Пэнси хотела Грейнджер, а та шлялась хер пойми где, заставляя её злиться, пить, курить намного больше и вышвыривать на улицу всех шлюх с кудрявыми волосами, заказанных ранее. Они пахли духами, а Грейнджер — медом и яблочной жвачкой, да так, что зубы сводило от постыдного, сжирающего удовольствия. И в один из таких дней Долохов сел к ней за столик. Он улыбнулся и протянул ей руку в черной перчатке, зажимая между пальцев прозрачный пакетик с чем-то позабористее марихуаны. — Лечишь разбитое сердце, золотце? Парень бросил? Пэнси подняла на него расфокусированный хмельной взгляд, оглядела бледное хищное лицо с жутко горящими зелеными глазами, оценила длинный тонкий шрам, змеящийся по щеке, а потом захохотала. — Нет, не парень, — отсмеявшись как следует, сказала она, — не парень, а девушка. Долохов со смешком приподнял бровь, рассеченную шрамом. — Вот как? Тогда тебе тем более нужно расслабиться. Хочешь полетать? Пэнси приняла его руку с травкой, и он улыбнулся — жутко и многообещающе, но она была слишком пьяна и расстроена, чтобы бояться. И зря. Долохов её изнасиловал. Нет, спустя пять лет, несколько судебных разбирательств, кучу показаний и ещё какого-то дерьма все пришли к выводу, что Пэнси, конечно же, сама виновата. Иначе не бывает, жертва ведь всегда виновата в насилии по скромному мнению обывателей, а они всегда знают все лучше всех. «Что на вас было надето?» — спрашивал её Грюм в аврорате, а Пэнси курила сигарету за сигаретой, давясь дымом и размазывая тушь по щекам. «Короткая юбка и отсутствие нижнего белья, а что?». Её, конечно, назвали шлюхой. Для начала перемыли ей все косточки и вылизали от и до, шептались и за глаза называли меркантильной тварью, но Пэнси было плевать и на это. Она горела изнутри, а никто не хотел подать ей руку. — Он ведь тебя не насиловал, — говорили они со знающим видом, — ты сама к нему в постель легла. Ты же спала с ним целый год. Другие тоже так делали. А Пэнси тянуло захохотать — в каждый из таких разговоров ей вспоминалось осунувшееся, побледневшее, пустое лицо Грейнджер, запертой в палате св.Мунго. Её тоже никто не заставлял. Она тоже сама легла. Как же. А это было изнасилованием. Пэнси мало что помнила о той ночи — только жесткие бесцеремонные руки; зубы, смыкающиеся на плече в болезненной хватке, тяжелое горячее тело сверху и стоны над ухом. Долохов трахал её на кожаном диване в том самом баре, пока стриптизерша стаскивала с себя крошечные алые стринги, а Пэнси пыталась дотянуться до палочки и вырвать ему кадык. — Ты чистокровная? — спросил он у неё после, закурил и с стал интересом наблюдать за тем, как она пытается натянуть содранное испорченое кружево обратно на бедра. У нее дрожали руки. Она хотела убить его. — Какое твоё ебаное дело? — огрызнулась Пэнси в ответ, но подумав, сказала, — чистокровная. Ты ведь тоже чистокровный? Тогда тебе будет приятно узнать, что я представляла на твоем месте грязнокровку. И увернулась в сторону, когда он с ленцой швырнул в неё легоньким проклятием. — Твоя бывшая девушка грязнокровка? — полюбопытствовал Долохов почти ласково, со странной нежной интонацией, и тогда Пэнси на него кинулась. Конечно, ему хватило пары минут, чтобы сбросить её с себя и снова придавить к дивану, но Пэнси уперла палочку ему в горло и плюнула в лицо. Попала. Долохов поморщился, стер блестящую слюну со своего подбородка и ударил её в ответ. Не сильно, но обидно, так, что от оплеухи зазвенело в ушах. — Потише, золотце. Я ведь могу тебе случайно шею свернуть. Она только бессильно клацнула зубами, будто хотела вцепиться ему в горло. И на самом деле хотела. Жаль только, что не вышло. Ни тогда, ни потом, ни через десятки лет после. Не судьба, видимо. Утром, придя домой, она заперлась в ванне и два часа растирала кожу до красноты: ей постоянно мерещились прикосновений его пальцев и мокрый язык, скользящий по мочке уха. Пэнси блевала желчью и выла, когда царапала себе запястья до крови. И думала об одном — что у Грейнджер глаза ласковые-ласковые, а у Долохова жидкий огонь безжалостного сумасшествия. Кто же знал, что на этом их знакомство не закончится? Пэнси встретила его на уроке. Точнее, не совсем так. Она встретила его сразу после ужина первого сентября. Драко сопел у нее на плече, а она тоскливо смотрела на гриффиндорский стол, где не могла найти знакомой каштановой макушки. — Ты же знаешь, что она не приехала, — сказал тогда Драко и сжал ее руку в утешающем жесте, а Пэнси едва не вывернуло от отвращения, — посмотри лучше за стол преподавателей. Видишь вон того с черными кудрями? Это Долохов. Жуткий тип. Он будет учить нас в этом году. Пэнси пропустила болтовню Драко мимо ушей, а зря. Именно поэтому для неё стало неожиданностью, когда Долохов прижал её к стене сразу после ужина, дождавшись, пока она покурит и плюнет пару раз с астрономической башни. — Соскучилась по мне, золотце? — хрипло проурчал он ей на ухо и лениво сунул руки под расстегнутую мантию, — нет? А вот я очень. Пэнси зарычала и на этот раз укусила его за плечо, но Долохова это не остановило, как и не останавливало никогда. — Да ладно тебе, золотце, в этом нет ничего страшного, — говорил он с обманчивой мягкостью, когда Пэнси задергивала на груди разорванную блузку, — если уж так не нравится, то просто потерпи. — С какой радости я должна тебя терпеть? — Потому что ты мне нравишься, — просто ответил он. Пэнси сбежала без оглядки, а потом её снова выворачивало в унитаз. А на следующий день сама явилась к Долохову с самого утра. Он открыл ей дверь — сонный и растрепанный, но уже с сигаретой во рту, и удивленно приподнял брови. Пэнси вцепилась ногтями в его руку и бесстрашно заглянула в дикие звериные глаза. Она всё ещё желала ему смерти и хотела перегрызть себе вены от бессилия и отвращения, но ещё больше хотела поцеловать Грейнджер. Даже не поцеловать, а просто увидеть. Желательно, живой и здоровой. — Я буду с тобой спать в обмен на одну услугу. — И какую же? Звезду с неба тебе достать? Пэнси улыбнулась — надменно и привычно холодно, будто сердце себе выжгла. — Нет. Ты поможешь моей грязнокровке.