Свобода? Свобода?

ОТРИЦАНИЕ Голова еще немного гудела, хотя охлаждающая повязка свое дело сделала. И все левое плечо ныло, но это уже совсем ерунда: осмотр не выявил никаких серьезных повреждений. Сустав в порядке, кость в порядке, что еще надо? Доктор легонько стукнула в дверь отсека — очень осторожно, чтобы не разбудить его, если он все-таки уснул. — Не сплю, — отозвался Кау-Рук. — Полковник, как вы себя чувствуете? — Хорошо. Не волнуйтесь обо мне, Доктор, думаю, завтра… после следующего цикла сна буду в полном порядке. Пока было отвыкать оперировать категорией «завтра». «Неуловимый» поднялся на орбиту, сейчас ляжет на курс — и время будет измеряться корабельными вахтами. Нужно, кстати, напомнить об этом команде. — Тогда с вами лучше поговорить после сна? — Доктор все еще стояла за порогом. Кау-Рук сел, сдвинул повязку с глаз и увеличил освещение. — Заходите. Я одет, — добавил он на всякий случай. Доктор шагнула в отсек, села у стены, вздохнула, переплела пальцы, помялась еще немного и наконец заговорила. — Я должна поблагодарить вас. — Не стоит, это было разумное решение. Кау-Рук уступил ей свое кресло на время взлета. Доктор несколько раз заводила разговор о взлете: ее пугали перегрузки во время старта. Посадка прошла не очень хорошо, и эта мысль вызывала у Кау-Рука раздражение, хотя ему было не в чем себя винить: он посадил корабль виртуозно, даже красиво, показатели перегрузок ни разу не вышли за пределы допустимых значений, и даже момент приземления был мягким. Просто допустимые значения тестировались на пилотских креслах и стандартных ложах — а юнитов загнали в рабочий ангар и велели лечь на походные ложа, вот и весь механизм смягчения. Конечно, их швыряло по всему ангару, несколько юнитов травмировались по-мелкому, головные боли и носовые кровотечения не в счет. Сама Доктор двое суток отлеживалась в лазарете и была очень рада, что Лон-Гор предоставил ей такую возможность. — Но повторять этот опыт у меня нет никакого желания, — говорила она. — Может, мне залечь в капсулу на время взлета? Вы же сможете ее запустить и потом отключить? Я инструкцию напишу. Пилотских кресел было всего два — сложнейшая модель, более совершенная, чем вариант для командного состава. Обычное кресло обеспечивало компенсацию при полной неподвижности, но пилотское кресло разработали с учетом того, что при взлете и посадке пилоту нужно двигаться. Но главное — оно подстраивалось практически под любые габариты. Видимо, разработчики закладывали все варианты, в том числе и то, что вторым пилотом может быть арзак… анасси. В кресле для командного состава Доктор болталась, как в обуви на два размера больше, и его компенсаторная функция почти не проявлялась. В пилотском ей будет безопасно, а Кау-Рук потерпит. Как и Ильсор, кстати: тот нормально перенес посадку, а на взлете планировал расположиться в кресле Лон-Гора, самом маленьком из офицерских. — Потом вернемся к этому вопросу, — неизменно отвечал Кау-Рук. На самом деле он принял решение сразу: усыплять Доктора нельзя. Криосон, разумеется, влиял на здоровье и самочувствие, но краткий криосон влиял еще сильнее, чем продолжительный. Любопытная и отчасти парадоксальная особенность, которую он помнил еще со времен предполетной подготовки. Доктор боялась головной боли и мелких травм, но краткосрочное погружение в криосон могло обойтись ей гораздо дороже. И хотя они, конечно же, могли запустить и заморозку, и разморозку (все процессы были автоматическими, главное — ввести нужный код и правильно подтвердить), но еще более простое решение лежало на поверхности: усадить Доктора в пилотское кресло. И взлет прекрасно прошел. Морни за рычагами второго пилота, Доктор в комфортном кресле, Ильсор застелил свое кресло подложкой для раненых, которую добыл из разобранного лазаретного ложа — она добавила компенсации. Кау-Рук потом спохватился, что надо было и себе такую же штуку провернуть, но и без того вышло неплохо. «Неуловимый» держался на безопасной высоте, Морни следила за орбитальным полетом, пока Ильсор прогонял последние тесты системы жизнеобеспечения. А Кау-Рук отлеживался после своего решения, которое, конечно, было разумным, но и благородным, чего уж тут скромничать. Доктор меж тем смотрела странно, и благодарности в ее выражении лица не было. — Это было разумное решение, — повторила она. — И его приняли вы. — Да, — Кау-Рук все еще не мог понять, к чему она ведет. — Прошу прощения, полковник, вы вправе рассчитывать на мою благодарность, и я вам благодарна, но если я сейчас не выскажусь, то потом не наберусь смелости еще раз. — Говорите, — подбодрил ее Кау-Рук. Она усмехнулась. — Спасибо, так гораздо легче говорить, да. И это как раз то, о чем я хотела сказать. Вы распорядились, разумно оценив ситуацию. А до этого приняли разумное решение единолично. Мы так и не успели это обсудить… хотела сказать я, но сейчас понимаю, что мы и не собирались это обсуждать. Полковник, в какой роли с вами летят три арзака? … гере Сциарди, скажите мне как заговорщик заговорщику: вы косить умеете? Заговор закончился, беллиорцы остались в своем чокнутом заповеднике, чем бы он ни был. Общий враг, временно объединивший анасси и их поработителей, менвитов и бунтовщиков, исчез. У них был договор, да: вместе долететь до Матери, посадить «Неуловимого» в пустыне и разойтись по разные стороны баррикад… Но до этого момента оставалось еще девятнадцать долгих циклов, которые предстояло провести вместе, так или иначе. Они не то чтобы не думали об этом раньше, просто времени не было. Каждый пульс, каждый вдох, каждая чаша, проведенные на Беллиоре, могли оказаться последними… или нет. Неизвестность пугала. Кто оказался их противником, кто стоял за галлюцинациями, экстрамерными и гравитационными аномалиями, деревянными дроидами и разумными грызунами? Им удалось обмануть этого неведомого кого-то — во всяком случае Кау-Руку хотелось в это верить, и добрые жители Гудвинии собирали припасы для освобожденных арзаков, но в любой момент могли передумать и предложить арзакам остаться гостями или приказать взять с собой на Рамерию какого-нибудь деревянного дроида или местного жителя — в помощь арзакской революции. В общем, искушать судьбу не хотелось. Ильсор организовал работу в три непрерывные смены, и предполетная подготовка продолжалась круглые сутки. Кау-Рук почти не удивился, когда узнал, что работа в вечерние и ночные чаши кипела еще активнее, чем днем: до объединения анасси вели сумеречный образ жизни. На политинформационных сборах ему объясняли, что это последствия образа жизни распущенной знати, которая привыкла пьянствовать и читать стихи до глубокой ночи и приучала к тому же честных трудяг. На самом деле наверняка причиной была физиология. В общем, юниты работали ночью едва ли не охотнее, чем днем, Ильсор руководил работами и днем отсыпался, а сам Кау-Рук сидел на контроле полетного симулятора: отбирал второго пилота для взлета. Все технические юниты с навыками вождения проходили стандартное тестирование вслепую, а он смотрел оценки и записи. В итоге отобрал юнита, который после завершения основной программы вышел на уровень повышенной сложности и добрался до третьего этапа (двигатель поврежден, автопилот не работает, видимость плохая, у пассажира истерика). Он совершенно не удивился, когда это оказалась Морин Гарро. Так в итоге они и остались на борту «Неуловимого» вчетвером: заговорщики и Морин. Полковник и три арзака. — Я вас понял, Доктор, — проговорил он. — Вы правы, это важно, и это нужно обсудить. Позовите… — он прикусил язык. Если они будут договариваться… нужно избегать императивов. — Давайте позовем остальных. — В кают-компанию? — предложила Доктор. — Да. Я сейчас туда приду. Вы позовете Ильсора и Морин? Автопилот исправно поддерживал орбиту, бортовой компьютер прогонял тест системы жизнеобеспечения. Анасси, все трое, сидели в слишком широких креслах и смотрели в пол. Кау-Рук внес в кают-компанию стенд из демонстрационного зала, поставил перед креслами, сам сел на пуф — по крайней мере так глаза у них были на одном уровне. — Ну что же, гессерен, нам предстоит лететь девятнадцать циклов. Сюда неспящая четверка летела семнадцать — и мы все сошли с ума. Хотелось бы избежать этой неприятности во второй раз. Он не шутил и, пожалуй, впервые признался в этом — и сам себе, и кому-то другому. Они действительно спятили за семнадцать циклов полета. Доктор нахмурилась, Ильсор смотрел внимательно и с готовностью, а Морни присвистнула и почесала в затылке. — Девятнадцать циклов? Ничего себе… — Мы это не обсуждали, — спохватился Кау-Рук. — Морин… Если хочешь, ты не обязана оставаться бодрствующей, главное было — подняться на орбиту, дальнейшей необходимости во втором пилоте нет. Ты можешь отправиться в криокамеру. Если хочешь, — еще раз повторил он. — Ну уж нет, — покачала головой Морни. — Не хочу я в камеру, тут интересно. Я буду за приборами следить, курс могу корректировать, а в свободное время — на тренажере летать. Можно? Пожалуйста… — Это твое желание, я не приказываю. Ты можешь передумать, — напомнил Кау-Рук. — Но я рад, что ты останешься с нами. Психологи выбрали для полета группу из четырех бодрствующих, и наверное, это единственное, что они хорошо придумали. Остальное явно оказалось ошибкой. Остальное оказалось ошибкой, включая психологическую совместимость, общий распорядок дня и отсутствие специальных полетных заданий. Но он не обвинял команду психологов: в конце концов, для них это был точно такой же первый опыт. Раньше летали только в ближний космос, с постоянной связью и — что оказалось ключевым — с постоянной занятостью. Новый тип полета потребовал от четырех самых главных и самых ответственных членов экипажа быть частью системы жизнеобеспечения на долгие семнадцать циклов. Они были уверены, что справятся. Высокая миссия, огромная ответственность, драгоценный корабль, дорогостоящее оборудование, трудовые юниты и члены экипажа, доверившие свои жизни криокамерам — а значит им, бодрствующим. Тщательный отбор, подробный инструктаж, грандиозные планы... Общаться, поддерживать теплую дружескую атмосферу истинной менвитской команды, соблюдать режим питания и сна, уделять время физическим тренировкам, интеллектуальным занятиям, повышению квалификации и обязательно развлечениям! Психологи особенно упирали на эти «развлечения»: «Бодрой четверке» было предоставлено дополнительное место в грузовом отсеке, где каждая кубическая фаланга была на счету. Кау-Рук взял с собой читалку, слив на карту памяти весь художественный отдел Столичной библиотеки, Лон-Гор прихватил игровую приставку, Мон-Со притащил футбольный мяч, а Баан-Ну полушутя сокрушался, что ему нечего взять с собой, поскольку его хобби — писательство, и он вполне может заниматься им на рабочем компьютере. И в итоге, все еще смеясь, принес пачку бумаги, коробку графитовых карандашей и старинный кожаный портфель для бумаг с изящной цепочкой, которой его можно было пристегнуть к запястью. — Возьму с собой для вдохновения! — проговорил он. — Если вдруг муза меня покинет, буду ее приманивать на старину: царапая бумагу пером при свече! — А свечу где возьмете, мой генерал? — поинтересовался Мон-Со. — А свечу я на рабочий планшет скачал! И генерал разразился сочным хохотом. Они вообще много смеялись в те дни, отчасти пряча предполетную нервозность, но и в первые циклы полета было весело и бодро. Какой прекрасной идеей психологов казалась организация общей вахты! Все на «Неуловимом» было автоматизировано, автопилот уверенно вел корабль, корректируя курс по звездам, криокапсулы функционировали по заложенной программе, лишь иногда — не чаще раза в луну — требуя корректировки дозы охлаждающего и питательного раствора. Четверка просыпалась и засыпала по общему сигналу. Они расходились по рабочим постам после завтрака и каждый по себе развлекались после обеда, но за едой собирались вместе, открывали законсервированные пайки, комментировали еду («Ого, белковый концентрат, какой сюрприз!» — «А у меня белковый концентрат, хотите поменяться?» — «Ни за что, полковник, из генеральской тарелки наверняка вкуснее!»), разговаривали обо всем: о новом уровне на вертолетном симуляторе, уникальном футбольном финте, сюжете докторовой игрушки и свежей главе из автобиографии генерала. Автобиографию, не без пафосности названную «Путь к звездам», Баан-Ну писал в чаши, отведенные для хобби, и рассылал законченные главы на планшеты остальным — читать и давать обратную связь. Кау-Рук читал увлеченно и даже завидовал немного, как ловко слова складывались в простую, но захватывающую историю мальчишки из Бассании, который мечтал о полете в космос и стал руководителем первой межзвездной экспедиции. Он был уверен: когда они вернутся домой, эта книга — дополненная рассказом о колонизации Беллиоры — будет настольной у юных рамерийцев. А потом слаженная система начала давать сбои. Вспоминая то время, Кау-Рук сам толком не мог сказать, с чего началось. С того, что сигналы криокапсул срабатывали «по ночам», и доктор Лон-Гор был вынужден просыпаться и вручную налаживать подачу растворов? Потом он сидел за завтраком хмурый и недоспавший, угрюмо поглядывал на бодрых коллег. Или с того, что на очередной главе у генерала случился писательский затык? Чтобы отвлечься, он принялся сочинять рассказы о приключениях «Неуловимого» в космосе — с пролетом сквозь кольцо астероидов, преодолением космической радиации и столкновением с кометой. Кау-Рук фыркнул при виде откровенной выдумки, Баан-Ну оскорбился и заявил, что полковник ничего не понимает в беллетристике и больше глав не увидит, поскольку дуракам полработы не показывают. А может, с того, что Мон-Со в попытке обойти штурмана по очкам на полетном симуляторе слишком завысил сложность испытания и провалил его шесть раз подряд? Он тогда в расстроенных чувствах сообщил всем, что эти симуляторы сверхсложных условий — глупость, условия на Беллиоре ничем не отличаются от Рамерии, и после гонял вертолет только в стандартном режиме и только положенную чашу в день. Остальное время бодрствования он пинал свой мяч, отрабатывая бессмысленные подачи и ведя бесконечный счет по одному ему известным правилам. И с чего все началось для него? Нет, конечно, уж себя-то Кау-Рук считал нормальным, но наверняка то же самое о себе думали и генерал с полковником, и доктор. Даже когда генерал достал из грузового отсека церемониальный меховой плащ и застелил им стандартное ложе, напрочь отключив систему очищения. Даже когда Мон-Со сам себе проиграл межгалактический чемпионат по футболу и впал по этому поводу в такую депрессию, что доктор отвлекся от своей приставки и назначил ему препараты. Сам он, кстати, почти все время торчал перед большим экраном в демонстрационном зале, подключив к нему приставку, и отрывался от постройки Песчаной твердыни, только когда трекер переключался в желтый сектор и начинал угрожающе пищать. А Кау-Рук читал. Не все время, разумеется: он не собирался выпадать из режима, в отличие от доктора и, кстати, генерала, который повадился заниматься литературой во время, отведенное команде для сна — ночью, мол, пишется лучше, при свете звезд, в тиши и спокойствии. — Каких, в пески, звезд? — взорвался однажды Кау-Рук. — Мы в космосе, тут больше нет ни дня, ни ночи, только искусственное освещение! — Я и не рассчитывал, что вы поймете, — холодно ответил генерал. — Вы лишены воображения, полковник. Все наладится, когда мы прилетим, говорил себе Кау-Рук. Мы высадимся на Беллиору, разбудим экипаж, построим базу — и все изменится. Нужно будет руководить сотней специалистов, двумя сотнями рабочих юнитов, принимать решения, исследовать образцы, запускать сельскохозяйственную программу, налаживать добычу полезных ископаемых — и все придет в норму. Не пришло, как оказалось. Кау-Рук с силой потер ладони, возвращаясь в здесь и сейчас. Анасси молча ждали продолжения. — Я не уверен, что справлюсь лучше, чем психологи. Но я сделал кое-какие выводы из нашего полета. Четверка жила по одному графику: мы вместе засыпали и вместе просыпались. В этом нет никакого смысла, потому что мы в космосе, солнца больше не будет, суточного цикла больше не будет, продолжительность и последовательность смен можно установить любую. Если устроить общий отбой, а кому-то не спится, или кому-то нужно встать по сигналу проверить курс или камеры — получается, это будет единственный неспящий… — он замялся буквально на полпульса, — член экипажа. — Спать по очереди, — кивнул Ильсор. — Получается, в любой момент времени кто-то спит, кто-то несет основную вахту и двое на подхвате. — Именно. Это дает возможность быстро корректировать планы: если кто-то заболеет или просто устанет в неурочное время, если у кого-то собьется график сна — все равно никто не останется в одиночестве. Это важно, поверьте. — Только нужно как-то менять эти смены, — предложила Доктор. — Если схема будет одна и та же, получится, что, например, мы с вами, Полковник, не будем видеться вообще. — Это я рассчитаю, — быстро вставил Ильсор. — Будем меняться и не видеться по очереди. Сейчас… Он достал блокнот — большой, офицерский, когда-то принадлежавший Баан-Ну и как-то сам собой перекочевавший во владение его бывшего ординарца. Надо бы остальным офицерские блокноты выдать, подумал Кау-Рук. Еще одно умолчание, которое хорошо бы проговорить, Доктор права. Выдать нормальные блокноты, заселить в нормальные каюты, обсудить паек и занятия в личное время… Так, спокойно, все по порядку. — Посменное бодрствование, — проговорил Ильсор. — Что дальше? Хотел бы он сам знать, что дальше. Вон, психологи были уверены, что все предусмотрели — и чем кончилось? — Я не знаю, — в итоге Кау-Рук решил, что откровенность — кратчайший путь к цели. — Ситуация может поменяться, и то, что работает сейчас, будет плохо работать через цикл или пять. Может, даже идея со сменами плохая. — Так давайте и смотреть через цикл или пять, — отозвалась Доктор. — Или правила не подлежат пересмотру? — Именно! — Кау-Рук готов был заключить Доктора в объятия, но удержался. — Сейчас составим ориентировочный набор правил, но будем его пересматривать. И если что-то пойдет не так — будем придумывать что-то другое и менять. — А как мы узнаем, что что-то пошло не так? — совершенно серьезно спросила Морин. Ответ на этот вопрос Кау-Рук знал. Он прекрасно помнил тишину, царившую в отсеках, нарушаемую лишь писком приборов. Безмолвные трапезы, занятия полетной гимнастикой, дежурства у бортового компьютера. И как он вздрогнул, когда доктор Лон-Гор заглянул в его отсек и проговорил «Полковник, на медосмотр»: предыдущий медосмотр был цикл назад и с тех пор они не говорили. — Мы будем говорить. Разговаривать, общаться, задавать вопросы. И если что-то пойдет не так, кто-нибудь из нас обязательно это заметит. Он вскочил и вывел на стенде: «Первое правило. Говори». Тут же спохватился, что императив, но решил — тут можно. Так даже лучше. Чтобы не молчали. — Ясно, — тут же отозвалась Морин. — А что говорить? — Приходя в рубку после сна — приветствуй команду. Уходя — говори, куда идешь. Мол, пойду почитаю или отдохну. Пойду поем или позанимаюсь гимнастикой. — Получается, мы отчитываемся за свои действия, — Доктор приподняла брови. — Друг другу, — подтвердил Кау-Рук. — Я тоже буду говорить вам привет и пока, и куда я пошел. Чтобы в каждый момент каждый член экипажа знал, где остальные, чем они занимаются и самое главное — в каком они состоянии и настроении. Нужна ли кому-то помощь, например. (И он сдержал обещание, и в следующие циклы, наспорившись с Доктором или Ильсором до хрипоты, прежде чем сбежать и выместить раздражение в одиночестве, неизменно предупреждал: «Я в грузовой отсек, пойду поору».) «Не знаешь — спроси» — на всякий случай написал Кау-Рук вторым пунктом. Вроде бы Морин показывала отличный пример, но все равно лучше зафиксировать. — Ха. А знаешь — ответь, — тут же среагировала Морин. — Умница, — похвалил ее Кау-Рук, прикусил язык. — Отличная идея, я добавлю. И тут же записал и четвертый пункт: «Если надо — добавь новое правило». — Полковник, — заговорила Доктор, и Кау-Рук наконец-то понял, что не так с этим обращением, но подавил порыв поправить ее немедленно. — Вы уж простите, но я снова вернусь к вопросу о нашем статусе в новых условиях. Если мы не обсудим это сейчас, то потом опять окажется, что вы распоряжаетесь, а мы подчиняемся. Каковы наши отношения сейчас? Между нами тремя — и вами? Ильсор глянул на нее быстро и непонятно, а Морин — удивленно. — Вы правы, Доктор, это надо обсудить и проговорить. И начнем как раз с того, что сменим мне подпольное прозвище. Был Полковник, да весь вышел — я надеюсь. Я больше не руководитель экспедиции, она свернута. Мы с господином Сциарди заключили соглашение — и в рамках этого соглашения я не рассчитываю, что кто-то из вас будет мне прислуживать или повиноваться. У вас есть бериллы, а у меня — самоуважение. — И кто же будет относить вашу униформу в прачечный отсек и размораживать вам брикеты еды? — спокойно поинтересовалась Доктор. У Морин откровенно отвисла челюсть. Ильсор сидел с привычной застывшей улыбкой счастливого юнита, и Кау-Рук бы дорого отдал сейчас за возможность прочитать его мысли. — На протяжении семнадцати циклов полета на Беллиору я справлялся с этими делами самостоятельно. И теперь справлюсь. Я покажу вам — всем троим — как пользоваться прачечной и пищеблоком. — Я умею пользоваться пищеблоком, — вставила Морин. — Тут такой же, как в Ранавире развернули. Ну, поменьше. — Хорошо, — кивнул Кау-Рук. — Мы разберемся с этим и подумаем, как организовать процесс. А сейчас… Он повернулся к стенду и дописал: «Используй обращения». Под этой строкой вывел: Штурман. — Штурман — это я, — пояснил он. — Такова моя функция в нашей команде. Я прокладываю путь домой, как и обещал. Доктор, вы не возражаете против прежнего обращения? — Совершенно не возражаю. — Техник? Техник согласно кивнул. — И.. — он помедлил пульс, Морин засопела. — Морин, если у тебя есть предложения… — Пилот! — выпалила она. — Можно ведь? — Я думаю, никто не возражает. И Пилот. Мы вчетвером летим на Рамерию. Мы отвечаем за жизни наших товарищей. Мы должны следить за курсом, за системой жизнеобеспечения и за нормальным функционированием криокамер. Все важные решения принимаются общим обсуждением, а в остальном каждый за себя. Вы не рабочие юниты, я не раздаю вам задания и не жду от вас ничего, что выходит за рамки дежурства. — Как это — не рабочие юниты? — пробормотала Морни… Пилот. — А кто тогда? — Свободные анасси, — проговорил Техник. Кау-Рук на пульс услышал, как тяжелая синяя ткань шуршит на ветру. Он помолчал немного — из приличия, затем поднялся. — Предлагаю пока что сделать паузу. Этот стенд останется здесь и если что — смотри четвертое правило. Идемте в пищеблок, я покажу, как разогревать пищевые брикеты — и заодно можем обсудить детали быта и уборки. Я поделюсь своим опытом предыдущего полета, а у вас, возможно, будут идеи и предложения. Пилот вскочила, Техник дернулся — и замер, потом поднялся неторопливо. Доктор спокойно встала — Кау-Рук тут же вспомнил плакаты в лазарете, огромными буквами запрещавшие стимуляцию «персонала» — то бишь медсестры Ардени. Интересно, сколько циклов ее уже не стимулировали — не считая заморозки, разумеется? И как скоро Техник перестанет изображать рабскую покорность: он лучше других понимает, что в этом больше нет нужды, но сколько циклов этой привычке… И что делать Пилоту, которую вообще втянули в заговор и освободили, не особо спрашивая. В первый раз Кау-Рук подумал, что, кажется, рабство арзаков нельзя будет просто отменить одним удачным бунтом. Но это, напомнил он себе, не его проблемы. Он свою часть договора выполняет — а они пусть позаботятся о себе. ГНЕВ Иногда хотелось просто рявкнуть на них на всех — и по очереди на каждую и каждого. Ну правда, это было невыносимо: Пилот и Техник вскакивали при его появлении, Доктор не вскакивала, но выпрямлялась по струнке, если сидела, и бросала делать то, что делала. Они таращились на него ждущими взглядами и давились фразой «Что угодно мо… Штурману?». Обращение помогало: после этого Техник заливался краской, не то стыда, не то гнева, Доктор отводила взгляд, и только Пилот честно говорила: «Ой блин. То есть, Штурман, что вам сделать? Ой блин, так тоже нельзя… Короче, если что надо, то говорите», — после чего окончательно смущалась и замолкала. Он говорил что-нибудь нарочно издевательское, вроде «Штурману угодно отлить» или «Штурману угодно полчаши пялиться в потолок, а там видно будет». Иногда врывался в кают-компанию и первым выпаливал «Что угодно Доктору?», иногда огрызался в ответ «Какое дело свободным анасси до того, что мне угодно?» Но чаще просто отмалчивался: ну вырвалось и вырвалось, с кем не бывает. В конце концов никто не обещал, что будет легко. Им тоже нелегко, напоминал он себе. На самом деле хуже, чем ему, безо всякого сравнения. И Технику, который — как теперь понимал Кау-Рук — циклы напролет скрывался, лгал, притворялся, прислуживал и ждал удобной возможности, и дождался, и теперь продолжал притворяться счастливым послушным рабом, безо всякий логичной причины, по намертво въевшейся привычке. И Доктору, умнице Доктору, которая — как предполагал Кау-Рук — отвечала за всю блестящую карьеру Лон-Гора, но по-прежнему совершенно искренне считала, что выполняла лишь черновую работу. И Пилоту, инкубаторской девчонке, на которую свобода свалилась безо всякого запроса. Им было несравнимо хуже, чем ему, но все же… какого же песчаного гуля вы так требовали этой свободы, с которой теперь совершенно не знаете, что делать? Кау-Рук не мог не отметить иронии ситуации: рассуждать о свободе, будучи запертыми на девятнадцать циклов в крошечной жестянке, летящей через межзвездную пустыню с безумной скоростью. С другой стороны, именно в звездолете их свобода — и несвобода — была как на ладони, без маскировок социальных ролей, общественного мнения, даже привычных рутин. Не было иных рутин, кроме тех, что они придумали себе сами. Он сам провалил прошлое испытание — и прилагал все усилия, чтобы не провалить второе. А вот его… кхм… анассианским коллегам предстояло набить собственные шишки. Они завели контрольные списки, это было несложно. В конце концов, у них были контрольные списки по зонам ответственности, которыми они составили для дежурного члена экипажа: проверка криокапсул, проверка основных блоков корабля и системы жизнеобеспечения, проверка полетного плана… Доктор деловито поинтересовалась, есть ли у него персональный чек-лист, Кау-Рук честно ответил, мол, разумеется, и скопировал ей на блокнот (офицерский, нормальный, с этим разобрались). Встать, гигиена, гимнастика, базовые показатели, план на смену… Потом примчалась Пилот, спросила, что писать в плане на смену, сникла после ответа «Что хотите». Потом Доктор уточнила, что она ведь может изменить температуру воды в душе на более комфортную, может ведь? Потом Техник послал чек-лист по всем засохшим руслам и отстегнул браслет (тоже офицерский, с индикатором и индивидуальной настройкой), забил на физическую нагрузку и целыми сменами валялся на ложе, спал, читал или смотрел видеозаписи на планшете. И Кау-Рук не знал, то ли порадоваться за принятое решение: а ведь решил! Сам! — то ли беситься, что это решение тупое, недальновидное, совершенно недостойное умнейшей личности с интеллект-индексом выше нормы и будет иметь неприятные и, честно говоря, неожиданные для Техника последствия. Он честно отслеживал собственные реакции. Он безжалостно отмечал злость и предвкушение того, как они упрутся мордой в последствия своего выбора и тогда можно будет с чистой совестью сказать: «Чего же вы ждали?». Свободы им, беспомощным юнитам, неспособным решить, чего они хотят на завтрак, неспособным просчитать последствия неумеренного жора, неспособным взять на себя ответственность за температуру воды в собственном душе! Он вспоминал, как смотрели на него юниты после освобождения, как радостно они подчинялись Ильсору — а потом вспоминал должностные инструкции геологов, летчиков, архитекторов. Каждое действие рабочих юнитов совершалось под стимуляцией. Циклы напролет… нет, всю жизнь, от инкубаторской ячейки до производственного обучения они получали распоряжения, а теперь Штурман, великий заговорщик и освободитель рабов, требует от них способности контролировать свою жизнь и принимать взвешенные решения по щелчку пальцев. Может, сначала потребовать того же от Баан-Ну или Лон-Гора? Тогда на смену гневу и злости приходил удушающий стыд. А иногда стыд приходил на смену радости. Он совершенно искренне обрадовался, когда Доктор наконец остригла свою крашеную паклю, а потом повязала голову куском мембранки, выкроенной из обивки ложа. Он даже вспомнил, что этот способ повязывания головного плата означал вдовий статус: в Гобу было немало анассианских женщин, не юнитов, еще свободных анасси, они работали на детских комбинатах и на производстве в ночную смену, и даже если носили рабочую форму, то голову все равно обматывали своими яркими тряпицами. Отец ему объяснял: вот такой узел означает, что это вдова. Они были молодые, охотницы, иногда даже родительницы (по возрасту, не по статусу, понятно, у анасси не было нормальных статусов) — но уже вдовы, потому что были вторыми и третьими женами. После Пира анассианский брак отменили, предложив — навязав — новоиспеченным членам цивилизованного общества схему с демографическим долгом, и арзачки перестали носить платы, а просто коротко стригли свои густые темные кудри. Ценным кадрам — из тех, кому разрешали переходить на ночной режим, — позволяли отращивать волосы подлиннее, плести косы и украшать прически цветными нитками, лентами и подвесами, если это не противоречило технике безопасности. Некоторые личные помощники еще и высветляли волосы — понятное желание походить на своих мудрых наставников в том числе внешне… Сейчас Кау-Рук подумал, что инициатива, скорее, исходила от господ: крашеные юниты не так сильно бросались в глаза среди толпы на конференциях и научных собраниях. Высветлив волосы и, вероятно, надев приличную далабу, Гелен Ардени могла сопровождать Лон-Гора, не привлекая лишнего внимания. И вот не прошло и пары стадий, как она поняла, что желания доктора Лон-Гора можно больше не учитывать вообще никогда. Сама поняла. Кау-Рук поймал похвалу на кончике языка. Какая она вам умница, Штурман? Не пристраивайтесь сверху. Но игнорировать изменения по внешности тоже было как-то глупо, и он ломал голову, как же отреагировать, когда заскочила Пилот и радостно сказала: — Ух ты, Доктор, классная стрижка и косынка зачетная! И он еще раз обрадовался, а потом снова разозлился, в этот раз на себя, потому что радовался их успехам, будто они были чем-то вроде его летного звена. Или детишками из комбината, где он отбывал альтернативный демдолг. Они не были его учениками ни в каком смысле, потому что невозможно научить быть свободным — это во-первых, а во-вторых, единственный метод обучения, который он, менвит, мог им предложить, — это стимуляция. Простимулировать их, чтобы они стали наконец свободными личностями — идея была такой восхитительно бредовой, что иногда только ее бредовость и удерживала Штурмана от того, чтобы подтолкнуть Пилота, особенно когда она в двадцатый раз уточняла, можно ли ей съесть рыбный белковый брикет. А когда смотреть на них становилось невыносимо, Штурман сбегал в грузовой отсек. Там теперь было много пространства: пустовало место, раньше занятое химическими расходниками, запасами еды, не говоря уже о потерянных вертолетах. Младшие техники разобрали пустующие стеллажи и перераспределили зоны хранения, освободив место размером с приличный ангар. Система дверей и шлюзов по-прежнему надежно отсекала грузовые посещения от жилых. Штурман надевал легкий складской комплект — утепленная форма плюс дыхательный аппарат — и бродил по пустой секции или садился на упаковку полевых комбезов и наговаривался вдоволь, зная, что никто его не слышит. Иногда спорил с Доктором или генералом Баан-Ну по старой памяти, иногда втолковывал сам себе, что изменения не происходят так быстро. Но чаще просто пел — все подряд, что приходило в голову и что подходило по настроению. Песни помогали, с ними становилось легче. Закончить еще одну смену, передать еще одну вахту, просто ждать и идти вперед, по одному шагу за раз. Все равно вернуть ситуацию в прежнее положение было невозможно — эта мысль бесила и успокаивала одновременно. Что бы ни ждало их на Матери, чем бы ни закончился замысел с бериллами, вернуть арзаков в рабство было невозможно. Не теперь, не после того, как они устроили заговор, обманули своих хозяев и выбрали себе вожака. Разве что загипнотизировать их еще раз, всех, стереть всю память о восстании, бериллах, Беллиоре. Засунуть в утилизатор синий плащ с золотыми звездами — и вот этого Кау-Рук не смог бы сделать никогда. Одно дело стимулировать бедных неграмотных крестьян и крестьянок, запуганными танскими головорезами и собственными мужьями, отупевших от тяжелой физической работы. И совсем другое — лишать Техника памяти, знаний, гордости и достоинства. Он был менвит, учитель и опекун, а не палач и паразит… Потом в памяти всплывал Риналь со своим вывихнутым плечом, и Кау-Рук орал в отключенный переговорник и бил кулаками в податливую стопку палаток. Иногда он задавался вопросом, гневались ли его спутники. Вообще-то рабочим юнитам гневаться не полагалось, отрицательные эмоции плохо сказываются на продуктивности труда, стимуляция помогает поддерживать юнитов в приподнятом расположении духа, веселыми, радостными, готовыми к новым свершениям. Но эти трое теперь были свободные анасси, им не полагалось никакого эйфорического воздействия на сознание, разбирайтесь со своими чувствами сами, гессерен. А чувства будут, в этом нет сомнений: когда летишь в другую звездную систему, появляется поразительно много времени для размышлений. И размышления вовсе не обязательно заканчиваются радостью. Он всматривался в лица спутников — вообще у юнитов была довольно выразительная мимика, что, как утверждало официальное учение, было признаком эмоциональной незрелости и несовершенства мозга. В отличие от неподвижных лиц Избранников, которые — как и надлежит зрелым личностям — о своих чувствах информировали словесно и когда нужно, а не гримасничали и не корчили рожи. Он всматривался — вернее сказать, успевал заметить до того, как замечали его. Как Техник, хмурясь, что-то выговаривает Доктору или объясняет Пилоту. Как Пилот жалобно или раздраженно кривит рот. Как Доктор сводит брови или возмущенно трясет подбородком. Но когда его замечали, лица становились рабскими. Разглаживались, застывали, одинаковели — и Кау-Руку снова хотелось орать. Что же вы из меня Избранника делаете, гессерен? Я один, что ли, должен вгрызаться в эту стенку взаимонепонимания? Нет уж, и вы со своей стороны грызите, назвались свободными — выстраивайте коммуникацию. Но, справедливости ради, дело потихоньку сдвигалось с мертвой точки. Техник все чаще забывал улыбаться, Доктор совершенно искренне обрадовалась возможности поговорить подольше после очередного сдвига смен. Пилот пересказала, над чем они смеялись, пока Штурман спал, — и это действительно оказалось смешно. В ту смену Кау-Рук проснулся по сигналу, прогнал утреннюю рутину и вышел в кают-компанию. До начала смены оставалась пара чаш, в рубке сидела Пилот, спать уходила Доктор, так что свободное время можно было провести в компании Техника — если, конечно, он не занят, и эта мысль почему-то радовала. Хотя вообще-то в компании каждого из анасси было по-своему интересно: Пилот с недавних пор стала проявлять интерес к астронавигации, жадно читала теорию и задавала толковые вопросы, а Доктор оказалась книголюбом под стать самому Штурману, с удовольствием взялась за его подборку, и обсуждать с ней прочитанное оказалось не только весело, но и полезно. Ну а Техник… Техник был неразговорчив, зато прекрасный слушатель, и Кау-Руку хватало мозгов понимать, что это великолепно развитый навык генеральского помощника (и эта мысль вызывала очередную вспышку гнева), поэтому он усилием воли затыкался. Но уж если Техника удавалось сподвигнуть на разговор — полноценный разговор, с обменом мнениями — это было истинное наслаждение для ума. В кают-компании он заметил, что что-то не так, еще прежде, чем Доктор доложила: — Происшествия без вас были. Техник повредил спину во время таскания тяжестей. Помощь ему оказана, я спать. Техник дернулся, поморщился от боли и, наверное, раздражения. Кау-Рук поймал себя на том, что обрадовался этой гримасе: она была настоящая в отличие от резиновой улыбки приветливого юнита. — Ну зачем вы… — Затем, что правила, Техник, и мы договорились. Кстати, если бы не геройствовали в одиночку, а позвали кого-то из нас или дождались бы, пока проснется Штурман, спина у вас была бы в порядке. — Что случилось? Какие тяжести вы героически таскали, Техник? Тот снова поморщился, и Кау-Рук даже удивился, как радует его эта искренняя реакция. — Не проследил за погрузкой, и оказалось, что упаковку запасных ламп задвинули в транспортный отсек. — И вы в одиночку оттаскивали ящики с вертолетными запчастями? — Один ящик, — поправил его Техник. — Одного хватило, — фыркнула Доктор. — Недостаточное освещение рабочего коридора — нештатная ситуация, — огрызнулся Техник. — Которую надлежит исправить как можно скорее. — Ну так тем более позвали бы Пилота. Или даже разбудили меня, — проговорил Кау-Рук и добавил осторожно: — Это упрек, Техник. Мы ведь и в самом деле договорились. Как гласит первый пункт нашего договора — говори. — Вы правы, — неожиданно согласился Техник, легко и подозрительно спокойно. — Мне нужно пересмотреть свое отношение к нештатным ситуациям. В конце концов, на время полета мы одна команда с общей целью. Но вы тогда тоже говорите. — Я говорю, — возразил было Кау-Рук и осекся. Техник быстро взглянул на него и отвел глаза, но распознать укоризну не составило труда. Доктор приподняла брови. — Вас тревожат показания бортового компьютера, — припечатал Техник. Доктор села прямее. Спать она уже явно не собиралась. — Пойдемте в рубку к Пилоту, — сдался Кау-Рук. — Я расскажу сразу всем. Тревожащие его показания бортового компьютера появились трое стандартных суток назад по бортовому времени. Штурман тогда сидел в рубке, Доктор спала, Пилот и Техник торчали в кают-компании, каждый уткнувшись в свой планшет — совершенно обычная тихая смена. Внезапно безо всякого сигнала о сбое в системе на экране появилось уведомление о корректировке курса и окно подтверждения. Штурман запросил координаты положения в пространстве и опешил. «Неуловимый» был… не там. Он дважды пересчитал и перепроверил данные, прежде чем запустить программу. Это была не корректировка — курс был проложен заново с учетом нового положения «Неуловимого» и взаимного расположения звезд. Кау-Рук тогда до конца смены раздумывал, что делать с этой информацией и ставить ли в известность команду… Но о чем? Он сам толком не понимал, что произошло, и журнал записей не особо помогал — просто в какой-то момент автопилот запросил стандартную корректировку, и оказался нужен полный расчет. Но сейчас все было в порядке, разводить панику на пустом месте не хотелось. В конце концов Кау-Рук отметил запустить внеплановую проверку системы жизнеобеспечения и двигателей корабля в следующую смену (его время пребывания в рубке подходило к концу) и решил не дергаться до нового происшествия. Видимо, не дергаться не получалось. Техник наблюдал за ним и заметил неладное, а теперь смотрел настойчиво прямо в глаза — и Штурман знал, что ему это нелегко дается, и от этого было еще тревожнее. — Вот показания, — он отвернулся от требовательных глаз Техника и вывел на экран бортовой журнал. — Мне самому толком не ясно, что произошло. Больше всего это похоже на то, что «Неуловимый» скачком оказался в другой точке Галактики — но при этом нет никаких гравитационных или пространственных аномалий, которые бы окружали точку скачка… Я думал подождать и посмотреть, не повторится ли аномалия. — А нам вы собирались об этом сообщить? — уточнил Техник. — После повтора аномалии, — честно ответил Штурман. — Серьезно, Техник, что мы можем сделать сейчас? По-моему, только пассивно ждать повторения, если оно будет вообще. — Даже если так — у нас должна быть вся информация, — отрезал Техник. — Как минимум, будем знать, что с чем сравнивать при повторении. Он долго смотрел на экран, молча теребя длинную прядь волос. Пилот тоже сунулась в экран, нахмурилась, глядя на координаты. — А почему новый курс пересчитан полностью? Ну кинуло нас в другую точку… Корректировка, не? Доктор скромно молчала, тревожно поглядывая на всех троих. — Было смещение опорных точек, — объяснил Кау-Рук. — Я начал с корректировки, но решил не рисковать и полностью пересчитать. — Смещение опорных точек? — изумилась Пилот. — Не только нас в пространстве перекинуло, но и звезды, что ли? Штурман, мы вообще в своей Галактике еще? — Мы в своей Галактике, — тихо проговорил Техник. — Это не пространство, Штурман, это время. Если сдвинулись опорные точки, других объяснений нет. Он выдвинул клавиатуру, пробежался по кнопкам, ткнул в запуск и поднялся с дежурного кресла. — Идемте в демонстрационный зал. Пока дойдем, оно как раз подгрузится. В демонстрационном зале перед возвышением, с которого когда-то генерал Баан-Ну вещал о скором и легком покорении Беллиоры, вращалась трехмерная модель Беллиоры со спутником на орбите. Ильсор выдвинул управляющую панель, постучал по кнопке масштаба — Беллиора сжалась в сияющую точку возле своего желтого карлика, потом вся система скукожилась в светящееся пятно в окружении других светящихся пятен. — Две стадии эту штуку программировал, — не то пожаловался, не то похвастался Техник. — Генерал хотел, чтобы демонстрация подлета к Беллиоре была наглядной и точной, поэтому в программу отображения пришлось заложить координаты всех известных небесных тел, плюс программа подтянула информацию, которую вы добавляли в журнал в полете. Зато точность теперь — залюбуешься. Правда, она столько памяти выжирает… Можете отметить положение «Неуловимого» и опорные точки в последний зафиксированный момент перед сбоем? Кау-Рук скормил данные планшету. Проекция замигала и высветила крошечную зеленую точку — «Неуловимый» в космосе. — А новые координаты, по которым вы пересчитывали курс? Добавьте цветовую дифференциацию. На этот раз проекция мигала дольше, но в конце концов показала целую россыпь красных точек — сдвинувшиеся звезды. Новое положение «Неуловимого» было отмечено синей искрой. — Это невозможно, — Пилот потрясла головой. — А вы точно все проверили, Штурман? Никакой двигатель не может развить такую скорость, чтобы мы так… — И все же мы здесь. — Это перемещение во времени, — напомнил Техник. — И сейчас мы точно сможем посчитать промежуток. Координаты корабля можно вообще игнорировать, важны вот эти три звезды… Кау-Рук и сам уже видел — на проекции сдвиг был очевиден, можно было чуть ли не на глаз прикинуть. Не меньше двух оборотов. Программа, конечно, скажет с точностью до пульса… — Но вы правы, Штурман, пока что мы больше ничего не можем сделать… — Сколько времени прошло? — резко спросила Доктор. — Это сложные расчеты, сейчас отключу проекцию, разгружу память… — начал Техник, но Кау-Рук вмешался. — Два оборота. Или три. — И на Рамерии они тоже прошли? Техник отвернулся, опустив голову — лицо скрылось за завесой темных волос. — Я не знаю, — осторожно ответил Кау-Рук. — Простите, Доктор, я правда не понимаю, что происходит. Версия со скачком во времени кажется самой правдоподобной… Он говорил, и слова теряли вес и смысл, едва вылетали изо рта. Его словно догоняло осознание — прошло три оборота. Втрое больше, чем они собирались провести в пути. Может, два — все равно много. И если это время прошло и на Матери… — Мы не знаем, — повторил Техник. — Давайте сейчас исходить из того, что это время прошло. Нам нужно будет внести коррективы в наш план… Но сейчас говорить об этом бессмысленно. Несколько смен прошло.. не то чтобы в молчании, но не заметить всеобщую подавленность было невозможно. Вместо чтения Доктор подолгу просто сидела в кают-компании, глядя перед собой. Техник гонял какие-то расчеты на планшете, но результатами пока что не делился. Даже Пилот притихла. Но постепенно потрясение от случившегося прошло и как-то забылось. Они снова дежурили в свой черед, Пилот прошла невозможный третий этап летного испытания и радостно вгрызлась в четвертый, Техник разругался с Доктором, и они не разговаривали, пользуясь несовпадением смен. Потом смены снова совпали и пришлось мириться — об этом Штурману бесхитростно рассказала Пилот. В первую совпавшую смену Техник пришел к нему в кают-компанию — Пилот как раз пожелала всем хорошо себя вести и предупредила, что идет спать, а Доктор засела за главный экран. — Я нашел закономерность, — сообщил Техник. — Просто скормил программе все величины, которые в голову пришли, и один из результатов получился целым числом. Это еще может быть совпадением, но таких параметров два. — Вы о чем? — Штурман отложил планшет, сел прямее. Техник поколебался немного и уселся напротив. Посмотрел в глаза — на полпульса, потом отвел взгляд. — То отклонение от курса. Временная аномалия. Программа рассчитала точную длительность сдвига по оси времени — и эта странная продолжительность, которая ни с чем не совпадала. Было бы странно, если бы аномалия с чем-то совпадала, подумал Кау-Рук, и промолчал. Он все же нашел закономерность. Кау-Рук бы не искал. — Временной сдвиг вмещает ровно 50 беллиорских оборотов. То, что они называли «год». — Беллиорских? — Да. И он произошел ровно через «год» после старта. Я не думаю, что это совпадение, я полагаю, это закономерность. — Прощальный подарок из Гудвинии? — Может быть, — Техник пожал плечами. — Или просто последствия нашего взаимодействия с тамошним «волшебством». Я до сих пор не уверен, в какой мере они контролируют происходящее, а в какой — зависят от него. — Думаете, еще через «год» нас ждет еще один скачок? Когда, кстати, истекает беллиорский оборот? — Через семьдесят три смены. Так что у нас вообще-то полно времени, чтобы рассчитать потенциальную точку нового скачка, если он будет… и если состоится на таких же условиях. Кау-Рук полагал, что уж дальше это будет исключительно технический вопрос — произвести все расчеты, проверить координаты до и после расчетного времени, чтобы подтвердить скачок или его отсутствие. Но Гудвиния явно не собиралась отпускать их так легко. Через пару смен Ильсор попросил Пилота задержаться после конца смены, и когда Штурман проснулся, его уже ждали в демонстрационном зале. Проекция послушно мигала зеленым огоньком, демонстрируя текущее положение «Неуловимого». — Приветствую команду, — привычно поздоровался Кау-Рук. — Еще новости, Техник? — Я просто загрузил данные в математическую модель, — отозвался Техник. — Если наше предположение верно, то следующий скачок может погубить «Неуловимого». Смотрите… Он щелкнул клавишей, проекция — как и в прошлый раз — высветила смещенные звезды и новое положение корабля. — Ар-Тау! — воскликнула Пилот. — Эй, нас же засосет! — В смысле? — встревоженно уточнила Доктор. — Слишком близко к Ар-Тау, — Пилот ткнула пальцем в яркую точку возле «Неуловимого». — Если нас и вправду ждет второй скачок, — пояснил Кау-Рук, — то после смещения «Неуловимый» окажется в гравитационном поле Ар-Тау, вот этой звезды. Мы просто упадем на нее, нам не хватит скорости для маневра, и еще непонятно, как на системах корабля скажется резкое изменение скорости. Нужно сменить курс… — А если скачка не будет? — Доктор закусила губу. — Нам нужно изменить курс так, чтобы остаться в безопасности при любом исходе. Мы рискуем продлить наше путешествие на несколько суток — и это небольшой риск по сравнению с тем, что нас может ждать. — Я согласен рискнуть, — хмыкнул Техник. — Рассчитаете курс? — Если Пилот поможет. — Так, только не надо со мной в игры играть, — возмутилась Пилот. — Это серьезное дело, не делайте вид, что не справитесь без моей помощи, только для того, чтобы сделать мне приятно. Тут не до жиру, Штурман. Они определенно делали успехи в выражении эмоций в его присутствии, невпопад подумал Кау-Рук. Право слово, хоть благодари эту проклятую Ар-Тау. — Я справлюсь без вашей помощи, Пилот, но это займет вдвое больше времени. Ладно, в полтора раза больше. А чем раньше мы рассчитаем курс, тем больше у нас будет возможностей для маневра. Так что я сейчас иду есть, а вы идете спать. И когда проснетесь — то сразу после приема пищи беритесь за планшет, я перекину вам расчеты, продолжите с того места, где я остановился. Идет? Пилот посмотрела — пристально и бесстрашно — и кивнула. — Идет. Они рассчитали несколько возможных вариантов: при отсутствии скачка, при повторе скачка, при скачке на иное количество времени, кратное беллиорским «годам»… Они выбрали изменение маршрута, которое во всех предусмотренных случаях позволяло «Неуловимому» уцелеть, и Кау-Рук не мог не просчитать дополнительно, что будет, если аномалия так и будет повторяться — на 50 «годов» через каждый «год». Выходило, что через четыре прыжка они окажутся у Матери — гораздо раньше, чем планировалось, но только по внутрикорабельному времени. На самой Матери пройдет не меньше 10 оборотов. Целая менвитская жизнь. В предполагаемый момент скачка никто не спал. Все четверо собрались в рубке, Кау-Рук в кресле, остальные сгрудились вокруг. Вообще-то была смена Техника, но в итоге Доктор оказалась права: стоя Штурман слишком нависал над остальной компанией и толком не видел экранов, развернутых к дежурному. Экраны исправно показывали спокойное перемещение «Неуловимого» заданным маршрутом, потом — как и в предыдущий раз — безо всякого перехода выдали запрос на коррекцию курса. Техник потянулся из-за его плеча к клавиатуре, Кау-Рук одновременно двинул рукой — они смешно столкнулись пальцами над кнопкой вывода данных и одновременно же убрали руки. — Какой вариант, Штурман? — чуть смущенно отозвался Техник. Кау-Рук, не поворачиваясь, ткнул в кнопку. — Повтор аномалии. Мы в системе Ар-Тау, но на безопасном расстоянии. Временной сдвиг на 50 беллиорских оборотов. Пилот выдохнула, будто только сейчас вообще вспомнила, что надо дышать. — Если все определилось… — тихо проговорила Доктор, — я тогда пойду в свой отсек, хорошо? Кау-Рук едва не потянулся, чтобы взять ее за локоть, но удержался. Он старался без необходимости не прикасаться к сокомандникам, зная, как чувствительны анасси к физическому контакту. Но все же окликнул. — Все в порядке, Доктор? — С учетом того, что ваши с Пилотом точные расчеты уберегли нас от верной смерти — да, все в порядке. Но мне не по себе при мысли о том… Я после того скачка думала о нашем возвращении. Знаете, у меня там остались коллеги… коллега. Подруга. Перед стартом «Неуловимого» мы попрощались навсегда. Потом оказалось, что мы возвращаемся, и я понадеялась, что мы встретимся. Теперь эта надежда тает. Я ведь правильно понимаю, что это теперь будет повторяться каждый раз? Кау-Рук выбрался из кресла, Техник занял место дежурного. Он смотрел вниз, и волосы скрывали его лицо. Кау-Рук не знал, радоваться этому или наоборот, досадовать. — Да, теперь у нас еще больше оснований так считать. — Их три осталось, — отозвался Техник. Он не спрашивал, он сообщал. — К нашему возвращению на Матери пройдет… несколько оборотов. — Наш план с высадкой в пустыне нуждается в корректировке, — быстро проговорил Кау-Рук. — Предлагаю для этой цели устроить еще одно общее собрание со сдвигом сна. Полагаю, техническое развитие… Он торопливо говорил о потенциальных опасностях, о возможности засечь звездолет, о судьбе экипажа… на самом деле просто хотелось говорить, забалтывать самого себя и отгонять те же мысли, что одолевали Доктора: он попрощался с семьей навсегда, потом проклятая Беллиора подарила надежду на возвращение, а потом отобрала ее, словно с издевательской улыбочкой. Они летели домой, вот только дома больше не было. И у Штурмана оставалось еще три цикла, чтобы смириться с этой мыслью. ТОРГ Ильсор читал автобиографию генерала Баан-Ну — ту самую, незаконченную, которую тот бросил из-за писательского затыка, да так и не вернулся. Генерал до самой Беллиоры сочинял космические приключения «Неуловимого», а на Беллиоре взялся за историю ее покорения — и насколько Кау-Рук смог составить представление по обрывочным данным, это была уже чистой воды психзащита, попытка создать на бумаге героическую историю преодоления и победы, которая искупила бы все бессмысленные действия, глупые поступки и тяжелые потери. Кау-Рук так и не решил, было ли уничтожение рукописи благом и избавлением от тяжкого стыда или невосполнимой утратой для рамерийских психологов. Но автобиография была хороша: Кау-Рук и сам перечитал ее, снова поразившись и живости слога, и необычайной эмоциональности и искренности рассказанной истории. Ильсор же — насколько можно было судить — читал медленно и вдумчиво, выделяя цветом отдельные абзацы и рассыпая по тексту пометки. Кау-Рук маялся: с одной стороны, лезть без приглашения не хотелось. С другой — Ильсор не скрывал факта чтения, а расцвеченный текст засинхронил с общим хранилищем (и Кау-Рук затеялся читать жизнеописание юного мечтателя из Бассании в третий раз — с пометками и вопросами Техника, будто из-за плеча, и это почему-то волновало). Но заводить разговор все равно было неловко — да и о чем говорить? Нравится ли вам автобиография? Скучаете по генералу? Еще чего не хватало… Ильсор отмалчивался, хотя Кау-Рук видел — и радовался, что способен понять это по выражению лица, — что текст его цепляет. Он хмурился, покусывал губу, иногда брови взлетали вверх, а иногда он резко садился и принимался стучать по клавишам — явно бросал читать и лез искать что-то в библиотеке или справочных материалах. В конце концов однажды он все-таки пришел в рубку. Кау-Рук отсиживал последнюю чашу первой вахты, поглядывал на экран, слушал успокаивающее попискивание аппаратуры и проверял, как Пилот справилась с заданием по астронавигации. — Я посижу с вами, не возражаете? — Ильсор постоял в дверях рубки, дождался кивка и опустился в запасное кресло — подогнанное под анассианские размеры. Он уже отсидел свою вахту, сейчас у него был вечерний отдых, хотя для анасси, наверное, лучше было сказать — предрассветный отдых. Кау-Рук не уточнял, по какому внутреннему расписанию живут анасси теперь. По паре оговорок он знал, что Пилот по-прежнему измеряет время привычными отрезками — просыпается на рассвете и ложится спать после заката, а вот насчет Доктора и Техника не был уверен. Они оба побыли в роли особо ценных юнитов, обоим разрешали сместить цикл, работать в сумерки и ночами, отсыпаться днем. Возможно, они и сейчас назначили время бодрствования ночью, а время сна — днем. — С удовольствием побуду в вашей компании, — отозвался Кау-Рук. — Есть новости? Ильсор дернул подбородком. — Нет, просто закончил любопытное чтение. Штурман, вы ведь читали «Путь к звездам»? Автобиографию генерала. — Читал, — подтвердил Кау-Рук. — Мне понравилось, честно говоря. Генерал увлекательно пишет… Но, возможно, у вас другое мнение? Ильсор снова дернул подбородком. — Вы правы, Штурман, самое удивительное — вы правы. Генерал увлекательно пишет, да и сама история хороша: юный мечтатель, влюбленный в небо мальчишка, который шел к своей мечте и верил… Он стремился и добивался, никогда не отчаивался, даже если не получалось. Полковник Баан-Ну, амбициозный и напористый, поспешно произведенный в генералы перед самым полетом — чтобы возглавить экспедицию. Он жил и горел этим проектом, пожалуй, больше, чем генерал Мир-Се — вторая кандидатка на должность руководителя экспедиции. Кау-Рук много циклов служил под ее началом, и при всем уважении и искреннем восхищении должен был признать: она выполняла долг, но Баан-Ну жаждал воздвигнуть знамя Великой Рамерии на далекой планете под лучами чужой звезды. — Он пишет, — продолжал Техник, и кажется, он действительно был удивлен, — об очень понятных вещах и пишет так, что ему веришь. О мечте, о жажде путешествий, он предвкушает восторг открытия новых горизонтов и ждет… не то чтобы ждет, просто знает, что там, далеко, он будет тосковать по родному дому и свету родного солнца, но даже эта грядущая тоска не отвратит его от путешествия… самого грандиозного путешествия, которое только можно себе вообразить. Через бесконечную пустыню Космоса, к невообразимо прекрасному оазису — Беллиоре. Он уронил руки на колени и смотрел куда-то мимо Штурмана — в дальний угол рубки, но видел перед собой явно не экран с ползущей строкой состояния. Возможно, текст генеральской книги, а возможно — те же картины космической пустыни, что вставали перед внутренним взором Баан-Ну. — Скажите, Штурман, как это возможно? Чтобы он писал так ясно и так… по-настоящему, чтобы он чувствовал все это — он ведь чувствовал это? — и был… Избранником? — Боюсь, я не совсем понимаю, Техник, — признался Кау-Рук. Ильсор перевел на него взгляд блестящих черных глаз. Кау-Рук отвернулся к экрану — от этого прямого горячего взгляда ему стало не по себе. — Как это возможно, — медленно проговорил Техник, — чтобы вы, Избранники, чувствовали, понимали, облекали в слова — так хорошо, так тонко и умно? Чтобы вы страдали, жаждали, томились, любили в конце концов — и при этом равнодушно и безжалостно поработили свободных анасси и превратили их в тягловой скот? Вы же все понимаете, все знаете — вы, Избранники, — как вы могли так обойтись с равными вам разумными существами? Кау-Рук порадовался, что отвернулся — он не смог сдержать усмешку, и это мелкое движение губ наверняка не укрылось бы от наблюдательного рабочего юнита, а Техник был очень наблюдательным юнитом. Он усмехнулся, потому что сам задавался этим вопросом — на Беллиоре, когда бродил чаши напролет возле лагеря. И здесь, на «Неуловимом», практически весь первый цикл полета. — Я… предполагаю, что это риторический вопрос? — Нет. Ильсор качнул планшетом в руке, словно демонстрируя экран в подтверждение своих слов. — Я считал генерала Баан-Ну и других Избранников равнодушными и тупыми исполнителями воли Великого Гван-Ло. Я думал, что вы — исключение, с вами можно говорить и переубедить вас, без шантажа и подкупа, вам не наплевать на судьбу экипажа, своих друзей в конце концов. Но теперь я вижу, что ошибался. Кау-Рук не стал скрывать изумления, и Ильсор безошибочно прочитал это выражение лица. — Нет, не в этом смысле, Штурман. Я ошибался не в вас, а в них. В том смысле, что вы — не исключение, что другие менвиты тоже были умные, думающие… у них были убеждения, идеалы, и это была не слепая вера в Гван-Ло, не маниакальная жажда всюду налепить его портретов, они хотели… — его лицо исказилось, будто слово жгло губы. — Хорошего. Приключений, славы, открытий. Добро пожаловать в клуб, Техник, хотелось сказать Кау-Руку. Он помнил это малоприятное ощущение, раздражающую мысль, которая преследовала его во время длинных прогулок в беллиорских лесах — твой оппонент вовсе не такой, как тебе казалось. Арзаки не были послушными и туповатыми рабочими юнитами, лишенными воображения и воли, примитивными созданиями, которые бы не выжили без менвитской помощи. Они были умными — как минимум некоторые из них. И покорность не была их природой — но последствием применения гипноза. Теперь Технику предстояло примириться с мыслью, что его противник — не злобное существо, лишенное всех гуманных качеств. Среди менвитов тоже были мечтатели и идеалисты, хорошие друзья да и вообще неплохие ребята. — Справедливости ради, Техник… Не все менвиты знали, что имеют дело с равными себе разумными существами. Мои младшие сослуживцы, особенно те, кто в жизни не бывал в предгорьях, не общался с анасси. Они не знали, поверьте. Они думали, что анасси… арзаки. Странно, но привычное слово прозвучало как оскорбление. Или ругательство. Зато Техник, кажется, сразу понял, что Штурман хочет сказать. — Официальная версия, — проговорил он. — То, что было написано в учебниках и справочных материалах. Арзаки были примитивным народом с примитивным языком и отсталой культурой, они даже не одомашнили скот, поэтому в качестве тягловой силы использовали бедняков. Столетиями обездоленные колесники вращали колеса водяных насосов, мельниц и подъемников. Арзаки не мигрировали, поэтому не знали астрономии и географии, не употребляли в пищу животные белки, поэтому страдали от множества болезней и недоразвития мозга, при этом их медицина была на уровне знахарства. И когда умные и гуманные менвиты пришли на помощь и одарили недоразвитых арзаков всеми благами научно-технического прогресса, их жизнь тут же стала гораздо лучше. Объединяющий Пир стал настоящим спасением для арзакского народа. Кау-Рук согласно дернул подбородком. — Именно так, Техник. Этому моих курсантов обучали на курсе краткой истории цивилизации. Мы пришли и протянули руку помощи темным и нецивилизованным арзакам, вылечили их, построили для них светлые и просторные жилища, научили читать и писать, работать со станками и точными механизмами… Меня удивляет, откуда вы знаете, что это неправда? — Из курса краткой истории цивилизации, — Ильсор пожал плечами. — Вы ведь даже не старались — не вы лично, Штурман, вы в целом. Просвещенные менвиты. Когда ваши историки наскоро клепали эту версию про темный и отсталый народ, они не потрудились подделать источники или скрыть информацию. На самом деле все в открытом доступе — в музеях, в библиотеках… в детских книжках в конце концов. Сказку про Тай-Кара, могучего менвитского воина, знают все. Когда Тай-Кар был еще совсем юным, в возрасте родительства, он полюбил Ун-Ди, прекрасную, как чистый родник. Он храбро отправился в самое сердце пустыни и проделал путь, который не под силу и опытным охотникам. Он набрал там целый мешок чистейшего белого песка и отнес его горным мастерам — и они сделали из этого песка стеклянные бусины дивной красоты, которые он и подарил своей возлюбленной. Милая сказка, Штурман, вполне возможно, основанная на реальных событиях. Вот только горные мастера, которые были способны изготовить стеклянные бусины дивной красоты, — это мы, отсталые арзаки. Я этих бусин в музее повидал — сбился со счета. Все парадные одежды старейшин и колдунов, праздничные платья родителей и наградные повязки штурманов украшены бусинами арзакской работы — стеклянными, металлическими, эмалевыми, с гравировкой и росписью. Я полагаю, их выменивали не только на кремнезем, но и на меха, кожу, жилы… — Но это было давно. В древние времена наши народы стояли почти на одной ступени развития, — заметил Кау-Рук. Он не собирался спорить с Техником по вопросу технического развития арзаков: что тут спорить, технически арзаки были неплохо развиты, информация про колесников — живую тягловую силу — могла шокировать разве что школьников. Хронологически, кстати, они совпадали с несунами и волокушами — и Кау-Рук не поручился бы, что тащить поклажу или носилки со старейшиной было легче, чем в колесе бежать. К тому времени, как менвиты перестали кочевать между миграциями, арзаки уж вовсю использовали ветряные и водяные двигатели. Так что техническое превосходство не обсуждалось — но вряд ли древние бусины на музейных сокровищах были единственным ключом к открытию правды. — Пусть так, — согласился Ильсор. — Хотя доказательства мастерства моих предков поджидали меня на каждом шагу. Как только я понял, куда смотреть, я начал видеть их повсюду. Огромные фигуры животных, вытесанные из камня. Им много оборотов, но поверхность почти не пострадала от песка и ветра — чем ее обработали? И какими инструментами шлифовали такой камень? За трудовые успехи меня отправили в Дом отдыха в горах — там был подъемник и водяной насос, оба старые и оба функциональные. Прекрасное инженерное решение, изящное и действенное, и оно все еще выполняет свою задачу. Полтора десятка оборотов. Кто разработал чертежи, кто собрал водопровод, чем обработали дерево? — И это все еще древности, — не сдавался Кау-Рук. — У меня возникла теория, что в древности наши предки достигли высокого уровня технического, научного и социального развития, — кивнул Ильсор, — но потом последовал какой-то тяжкий кризис, который на обороты затормозил наше общество или даже отбросил его назад. Я взялся за исторические источники, чтобы понять причину и природу этого кризиса — меня еще удивляло, почему в краткой истории цивилизации его не назвали и не описали простыми доступными словами… И знаете, Штурман, по всему выходило, что не было никакого кризиса. Развитие вашего и моего народа шло плюс-минус по одной схеме: харизматичные лидеры объединяли разрозненные племена, заключали союзы, основывали первые государства и присоединяли новые и новые… в нашем случае территории, а вашем — кланы. Изобретение паровых и электрических двигателей, новых способов обработки металла, синтез химических удобрений, который решил проблему неурожаев… Индустриальный скачок… Поверьте, я просеял через мелкое сито все источники, которые смог найти, и пришел только к одному выводу: у анасси было высокоразвитое процветающее общество. Точные механизмы для промышленных и бытовых нужд. Прекрасная архитектура, потрясающая живопись. Наверняка прекрасная литература и музыка — я не читал и не слышал, но встречал упоминания. Наши народы вели торговлю — и с нашей стороны это были станки, механизмы, бытовые приборы, дорогие ткани и предметы роскоши, а с вашей — полезные ископаемые и электроэнергия от ветряков. И некоторые продукты животноводства — если не ошибаюсь. Не было никакого кризиса, был Объединяющий Пир. Нас просто объявили недоразвитыми. Кау-Рук осторожно выдохнул. Он перестал смотреть на экраны и следить за приборами, уповая только на сигнализацию. Слова о литературе и музыке задели его куда сильнее, чем он мог ожидать, причинив почти физическое неприятное ощущение. Литература и музыка, насколько он помнил, был прерогативой знатных анасси, а для молодого танни так и вовсе обязанностью. Танни Ильсор наверняка писал стихи и мистические философские сочинения, играл на полдесятке музыкальных инструментов. Кау-Рук и раньше считал зачистку памяти ненужной предосторожностью и следствием отдельных перегибов, а сейчас впервые подумал о ней как о звериной жестокости. Он, наверное, в лице изменился, и Ильсор этого не заметил только потому, что был слишком увлечен своей речью. Кау-Рук спросил себя, рассказывал ли он это раньше — своим соплеменникам, Доктору, Пилоту? Кому-то еще на Матери? Или носил этот ужас в себе — он, наследник анассианского правителя, лишенный всего, единственный, кто знает о порабощении своего народа? Или не единственный — и у них была целая ячейка сопротивления и он распространил свою теорию среди единомышленников? — Вы правы и неправы одновременно, Техник, — заговорил он. — Да, в вашем обществе не было технического или экономического кризиса, и оно выглядело стабильным. Правящие круги были вполне довольны текущим положением дел. Но наше общество, менвиты, ориентировались на другие идеалы. И то, что ваши руководители считали нормой, мы хотели исправить — для этого был нужен Объединяющий Пир. — Штурман, неужели вы будете воспроизводить мне все те же методички по истории? Про общество социального равенства? — А вот и буду, — разозлился Кау-Рук. — Это не методичка, это мои убеждения, Техник. Ваше общество, при всей его технической искусности, было совершенно дремучим. Ваши инженеры были технарями, они решали узкие вопросы и никогда не были способны посмотреть на звезды над головой. А ваши так называемые философы днями напролет пьянствовали и сочиняли музыку, размышляли о смысле жизни и предназначении разумных существ — но никогда высокие материи не становились частью системы образования. Для простых рабочих ваши высокие умы придумали сказочку о посмертном блаженстве — вот и весь смысл. Вы отлично разбирались в механике — а медицина оказалась в загоне, особенно после решения проблемы голода. Населения и так много, а если вдруг мало — то женщины еще нарожают. И кстати о женщинах — они были лишены возможности работать, получать образование, контролировать деторождение, получать медицинскую помощь… Да одного женского вопроса уже хватало для полноценного вмешательства! Индикатор нервно пискнул, сообщая о конце вахты. Через несколько вдохов должна была прийти Пилот — заменить Штурмана у экранов. Ильсор сильнее стиснул планшет, сжал губы, потом заговорил подчеркнуто спокойно: — Спасибо, Штурман, в общем-то я пришел к вам с вопросом и получил исчерпывающий ответ на него. Вы, менвиты, лучшие из вас, не были тупыми поработителями. Вы были учителями и знали, как правильно жить, и собирались обучить нас этому независимо от нашего желания. К тому же у вас был инструмент обучения. Или лучше сказать — принуждения. Принудительный прогресс. Кау-Рук коротко кивнул. Конечно, хотелось говорить еще, и объяснять, и расспросить Ильсора о сопротивлении и том, чего они хотели-то — освободиться от менвитов, уйти обратно в свои горы и? Вырыть ров на границе и запустить туда хищных рогозубов? Возвести стену вдоль миграционных путей и пустить по верху колючую проволоку? Вряд ли Ильсор бы ответил. Но с другой стороны Ку-Рук был уверен, что это разговор — не последний. Конечно, он оказался прав. Вопрос Ильсора словно проделал дырку в мешке — теперь песок сыпался и сыпался, непрерывной тонкой струйкой. Они говорили, спорили, снова возвращались к методичке — и убеждениям Кау-Рука, его работе в гуманитарной миссии, а еще судьбе танской семьи и судьбах десятков и сотен безымянных арзаков, которые работали на благо объединенного общества. — Я не понимаю, — искренне говорил Кау-Рук. — Вы говорите, что менвиты украли ваши изобретения — не ваши лично, но ваших соплеменников, — присвоили их себе. Но вы ведь тоже ими пользуетесь! Юниты лежат в таких же криокамерах, что и члены экипажа. На Матери арзаки точно так же пользовались транспортом, употребляли в пищу синтезированный белок, лечились лекарствами и развлекались смешными зрелищами и приключенческими книгами. — Никто не знает имени изобретателя криокамеры — а это был арзак, — возражал Ильсор. — Вероятно, это была целая группа арзаков — и менвитов — которая работала под руководством менвита. В чем смысл приписывать все заслуги кому-то одному? Вы понимаете, Техник, мы снова возвращаемся к ненавистной методичке: в нашем обществе считали, что арзакское чувство собственничества порождает социальные проблемы. Арзакские богатеи объявляют своей собственностью целый огромный дом или тысячи книг — которые не читают сами и не дают читать другим. Хорошо, вот поставим мы на криокамерах имя изобретателя — зачем? Чтобы каждый, кто ею пользуется, его поминал с благодарностью? — Было бы неплохо, — отозвался Ильсор мрачно. — Главное, что его изобретение служит менвитам. И арзакам, — пожал плечами Кау-Рук. Ильсор не унимался. — Почему тогда доктор Лон-Гор поставил свое имя на диссертации? Почему просто не написал работу — вернее, Доктор за него написала, — и не поставил ее в библиотеку? Все, как вы говорите, — главное, чтобы его открытиями пользовались арзаки. И менвиты. — Это другое, это квалификационная работа, которую нужно было завершить и защитить перед Советом… — А после защиты? Кау-Рук раздосадовано дернул бровью. Как все было бы проще, будь все менвиты идеальными. Но так бывает только в сказках про древних героев. — Мелочное желание славы, присущее не лучшему из менвитов. — Исключение из правил, — ядовито подытожил Ильсор. Этих исключений набиралось — Кау-Рук сам поражался. Организация менвитского общества, экономики и демографии, культуры и быта всегда казалась ему хорошей и привычной. Не безукоризненной, конечно, но на то и прогресс, чтобы исправлять ошибки прошлого. И объединение с анасси предполагалось частью этого прогресса. Объединиться ради блага дискриминированных, помочь анасси перепрыгнуть сразу несколько ступенек в развитии общества, обеспечить равное распределение благ, социальные лифты. Кау-Рук никогда не был ярым приверженцем доктрины о Доброй Руке, но и его в конце концов увлекла возможность сделать что-то общественно полезное — и он честно отработал несколько гуманитарных миссий в горных поселениях. Отдельные менвиты совершали ошибки, и даже преступления, но система в целом была правильная — так думал Кау-Рук, эта мысль лежала в основе его мировоззрения и душевного равновесия. — И именно в рамках этой прекрасной правильной системы вы и вывихнули Риналю плечо, — напомнила Доктор. Когда Доктор впервые присоединилась к их постоянным перепалкам, Кау-Рук возликовал. Первый спор пришелся на тот время, когда их смены совсем не совпадали, а Пилот погрузилась в свое новое увлечение — астронавигацию — и едва вникала в предмет жарких дискуссий. «Штурман и Техник опять бодались про какие-то старые истории и допировые технологии. Вроде мирно, хотя и громко», зафиксировала она для Доктора в командном чате. Потом был плановый сдвиг — и теперь Доктор была третьей неспящей. В отличие от Пилота она немедленно заинтересовалась дискуссиями, с огромным вниманием выслушала теорию Техника о жизни в допировой Анассии и всплеснула руками. — Ох, Техник, вас послушать, так у нас в горах жизнь была счастливая да безбедная, все только и знали, что кашу ели, булками заедали, пели да плясали. — Нет конечно, — Техник даже не обиделся. — Разумеется, наше общество не было лишено недостатков. Но мы не были дикарями, которыми нас пытается представить пропаганда Избранников! Подхалимы Гван-Ло заклеймили отсталым, злым и дурным все, что отличалось от менвитского общества, все, от философии до многоженства! Наше искусство, наш образ жизни… Доктор пожала плечами, быстро оглядела экраны и сделала пометку в вахтенном журнале — все в норме. Кау-Рук зажал вибрирующий трекер — пора было обедать, но уйти он просто не мог. — Ну да, они все под себя переделали, даже если во вред. День с ночью местами поменяли, хоть это и вредно. Статистика по слепоте и кожным болезням была неприятная, я слышала на конференциях. Музыку нашу запретили — чем им музыка-то помешала? Про философию мне сказать нечего, я ее не знаю совсем, а вот насчет многоженства, Техник, я бы с вами поспорила. Если б мой муж менвитским обычаем возился с детишками наравне со мной, кормил бы их из соски да подгузники им менял, он бы, глядишь, их пять штук не заделал бы. — У вас было пятеро детей? — растеряно переспросил Ильсор. — Трое выросло, — кивнула Доктор. — Ну да, это немного, но после второго выкидыша муж испугался, что я помру, и перестал делить со мной постель, только с Ланни спал, с младшей женой. Начал присматриваться, чтобы третью взять, но тут случился Пир — и вся наша семейная жизнь закончилась. — Вас разлучили с мужем и детьми, — возмущенно проговорил Ильсор. — Да, отправили в женское общежитие, потом в больницу. Я скучала по Коржику, младшему, но — сами знаете, Техник, — им достаточно было сказать, что Коржик в порядке, ему хорошо, он учится — и я тут же развеселилась. Стимуляция здорово промывает мозги и отключает критическое мышление… Но я отвлекаюсь, не сбивайте меня. Я про многоженство. Если вы спросите меня — то я на стороне менвитов. Тогда Кау-Рук все же сбегал за белковым брикетом, а когда вернулся, Ильсор уже ушел из рубки и печально сидел в кают-компании. Его прекрасная воображаемая Анассия пошла трещинами — как оказалось, в отличие от танского наследника, Доктор прекрасно помнила жизнь до Пира и по первой просьбе делилась воспоминаниями. Техник мрачнел. Он придумал идеальное общество, где все женщины были нежны и прекрасны, а все мужчины сильны и добры, где чиновники радели об интересах простых горожан, а судьи разбирали исключительно вопросы сложного наследства или неизбежные споры о границах земельных наделов. Анасси жили большими дружными семьями, где муж был словно маленький тан, жены его души друг в друге не чаяли и скопом воспитывали выводок черноглазых детишек, а безземельные батраки жили большой дружной общиной в димосах, честно деля бытовые заботы и нехитрые доходы. Доктор не то чтобы спорила — она даже соглашалась, так-то оно так, и она даже лично знала одну счастливую семью, где все три жены отлично дружили между собой и гоняли своего тана… ой, то есть он с ног сбивался, чтобы обеспечить все желания своих обожаемых жен, а они родили ему штук восемь или десять детишек и ловко по очереди с ними управлялись. И димос в Сером Доле был очень хороший, чистый и богатый, потому что Старший там был толковый мужик, пьяниц не терпел, разврата не поощрял, деньги у всех отбирал до зернышка в общую казну, но и отчитывался за каждую мерку. Не то что в Загорье, где димос был настоящим притоном, всю грязную работу сваливали на младших да стариков, а если и заводился там кто-нибудь порядочный, то он тут же норовил свалить оттуда в приймаки. — В приймаки — это как? — уточнял Ильсор. Видимо, источники этого не фиксировали. — В семью большую — вроде как младшим братом. Чтобы не самому себе похлебку варить и штаны стирать, а на младшую жену спихнуть. Но за это деньги в общую кубышку приносить. Приймаку, выходит, особой разницы нет, но в семье и кормят получше, и стелют помягче… Особенно если приймак молодой и красивый. — Вы на что намекаете? — У нас такого, конечно, не было, — Доктор сжала губы — как хоботок у песчанки. Кау-Рук подумал, что она откровенно развлекается. — Но вот в Загорье… Проклятое Загорье портило Ильсору всю картину мира, но, честно говоря, и прекрасный Серый Дол не слишком хорошо в нее вписывался. Чиновники был все вороватые, жадные и хитрые, судья брал взятки, а собственный госпожи Ардени муж прописывал своим пациентам лекарства, за которые получал откат от знакомых аптекарей. — К тому же сомнительной эффективности, — добавила Доктор. — Меня когда на медсестру учиться отправили, мне история медицины очень понравилась. Историю доказательной медицины я до дыр зачитала — и часто вспоминала наши настойки да притирки. Будем откровенны, Техник, до менвитского вмешательства в нашем арсенале были только опиаты. Ну и абортивные средства, но вам это не актуально. Техник скривился: ему неприятно было вспоминать об уровне женской и детской смертности, который объективно снизился после Пира. Эта ужасная статистика никак не вписывалась в образ идеального общества счастливых анасси. — Но почему, Доктор? — нахмурился он. — Это из-за удаленности Серого Дола? — Нет, в Лиссе было то же самое, — отозвалась Доктор. Язвительная полуулыбка исчезла без следа, она смотрела сочувственно. — Просто женское тело было священный сосуд, таинство зачатия и все такое. Нельзя в него лезть хирургическими инструментами, нельзя разбираться в его анатомии и физиологических особенностях, а еще вмешиваться в процесс вынашивания и деторождения. На самом деле в Лиссе было хуже, потому что в Сером Доле и других глухих деревнях повивальные бабки, а вот городские господа уже не подпускали к своим женам безграмотных бабок… Так что статистика по городам была хуже. Насколько я помню, это нашло отражение в культуре — хрупкость женщины, увядают, не доживают до ста… Как видите, отлично доживаем. Очередной сдвиг смен лишил Кау-Рука удовольствия наблюдать за диалогами Техника и Доктора — и спорить с Техником. Зато к спорам совершенно неожиданно присоединилась Пилот — и разговаривать с ней оказалось не менее интересно. Золотая Анассия не привлекала ее даже в самом идеальном варианте. — Замуж и детей рожать? Не, — она мотнула головой, густая шевелюра смешно взлетела. — Меня в демографическую программу не взяли, повышенный риск хромосомных нарушений у потомства, так что я рабочий мураш. Зачем же мне замуж? — И потом у них с Техником была длинная философская дискуссия о сущности любви, заботы и смысле семьи, — наябедничала Доктор. — С Пилотом вообще очень тяжело спорить, вы как-нибудь попробуйте, Штурман. — Когда у одного мужика три жены — это не любовь, а ерунда какая-то, — сообщила Пилот. — Ну, и распределение репродуктивного труда, да. Мне Доктор объяснила: дети на старшей жене, еда на младшей. Или наоборот? — Наоборот, — кивнула Доктор. — Ты просто не представляешь, девонька, сколько времени нужно торчать у печки, чтобы переработать растительную пищу в нормальный набор углеводов и аминокислот. А есть нужно, иначе ноги протянешь. А синтезированным брикетом давиться — это для батраков, приличный первенец разве для того женился, чтобы синтетику жевать? — Не хочет синтетику жевать, пусть сам с натуралкой возится, — Пилот пожала плечами. — Как по мне, синтетика вкусная и удобная, бжуки считать не надо, съела стандартную порцию — и можно дальше бежать интересными делами заниматься. Пребывание на кухне, видимо, нанесло Пилоту несмываемую обиду. При распределении персонала под стимуляцией она послушно отправилась стряпать деликатесы для генерала, но теперь само воспоминание о поварской работе вызывало у нее возмущение. — Ну вот, — Доктор демонстративно развела руками. — И как тут объяснять про любовь и заботу? — Не надо спихивать на другого бытовое обслуживание и называть это любовью, — отрезала Пилот. — Справедливости ради, — начал Кау-Рук, — любовь — это не только про заботу и уход… — Ага, еще про секс, — подхватила Пилот. — Забавно, но довольно скучно. Просто раньше его всячески превозносили, потому что таинственность и малая доступность. Вот и навертели не пойми чего. Как по мне, мертвую петлю на пятом уровне заложить гораздо прикольнее: больше дофамина выделяется. — Инкубаторский ребенок, — вздохнула Доктор. — На этом месте Техник возвел очи горе и сказал, что она сама не знает, чего лишена. — Я лишена унылого репродуктивного труда, демографических обязанностей и кучи межличностных проблем, — отрапортовала Пилот. — Вот же я бедняжка, правда? Кау-Рук вздохнул. На пульс вспыхнула мысль: послушать бы их с Техником философскую дискуссию! — но тут же угасла. Не хотел он на самом деле ее слушать, она была бы слишком болезненной. Не хватало духу узнать, что думает о семье и любви рабочий юнит Лиот-00043, который благодаря блестящему интеллекту вычислил свое происхождение, а потом, вероятно, нашел всю возможную информацию о родителях, официальные портреты, новости, фотографии в прессе… На самом деле Кау-Рук тоже мог бы немало рассказать о семье, о совместных трапезах и долгих прогулках, о том, как папа привозит красивые камешки из командировок в горы, а мама разрешает брать остатки своих красок и рисовать на огромных белых листах все, что только в голову придет. Вот только зачем это рассказывать рабочему юниту, которого родили в рамках демографической программы воспроизводства населения, отделили от родительницы в рекомендованный специалистами срок и отправили на деткомбинат, где воспитатели применяли одобренную методику: смесь из точечной стимуляции, игровых ситуаций и коллективной работы, получая в итоге трудолюбивых, старательных и беспроблемных юнитов. Что творилось у них в голове — лучше не думать. — Доктор, что это вы шьете? — быстро спросил Кау-Рук, не столько интересуясь шитьем, сколько для того, чтобы звуком собственного голоса перебить неприятные мысли. Доктор повертела в руках комок белого меха — кажется, кусок генеральского церемониального плаща. — Это мшанка. Они во мху гнездо устраивают, змей отпугивают, мукожорок едят. Где мшанка живет — там воздух хороший и вода чистая. Еще они перед дождем из мха вылезают — предупреждают. В общем, сплошная польза от мшанок. В уютном доме в углу всегда мшанка приживается и шуршит. А если прикормить — совсем ручная станет. Мшанок традиционно шьют как игрушку-сплюшку, особенно если ребенок боится. Да и просто так — чтобы была. Я всем своим шила. Взять какую-нибудь ткань попушистее, набить чем-нибудь шуршащим… Пилот какую-то деталь от вертолета распотрошила, сказала, не нужна. Там такие длинные полоски фольги, как раз очень хорошо шуршат. Доктор смотрела бесстрашными темными глазами, и Кау-Рук внезапно подумал, как ему повезло — быть с ней на одной стороне. Она не пыталась убедить Пилота в важности семьи, она не рассказывала ей о любви и заботе — она просто сшила ей игрушку для спокойного сна. Мягкую и шуршащую, тактильный якорь для испуганного ребенка, даже если ребенок уже совсем вырос, ничего не боится и не нуждается ни в какой семье. Но вскоре он убедился, что его вывод об одной стороне был преждевременным. Напрасно он рассчитывал, что Доктор будет его союзницей в спорах с Ильсором: она безжалостно разбивала фантазии Техника о благословенной Анассии, но и к менвитскому обществу не питала никаких теплых чувств. Ее разлучили с мужем и детьми, хладнокровно оказали всю необходимую медицинскую помощь, простимулировали на учебу и повышение квалификации, не интересуясь ее желаниями. Она прекрасно это осознавала, и временами разговаривать с ней было едва ли не тяжелее, чем с Ильсором. У Кау-Рука язык не поворачивался сказать, что это все было ради ее же блага: раньше он считал именно так, но, получается, его представления об освобождении арзаков так же не проходили проверку реальностью, как и Золотая Анассия. Сваливать на отдельные ошибки и перегибы на местах не получалось: если Ильсор язвительно проходился по поводу очередного исключения, то Доктор набрасывалась на саму систему. И не только бедолагу Риналя она припоминала Штурману, но и Пилота, которую отправили на кухню по прихоти генерала, и летчиков, которые перекладывали выполнение нормативов на своих рабочих юнитов. — Я тут причем? — взрывался Кау-Рук. — Я сам сдавал свои нормативы, и своих ребят гонял — дело же не в зачете, а в умении водить машину. Я сам прокладывал звездный маршрут, я не использовал стимуляцию в работе, в конце концов! Что еще я должен был делать — сам синтезировать свой обед, парализовав работу пищеблока? Или раздвинуть всю бытовую команду и потребовать, чтобы мне предоставили возможность самому постирать свой комбинезон? — Конечно нет, Штурман, — отозвалась Доктор неожиданно мирно. — Я, в общем-то, и от Техника ничего не требую. Просто почему-то так получилось, что сначала менвиты вмешались в жизнь анасси, чтобы освободить женщин и батраков, дать им доступ к образованию и социальным лифтам. А потом главный конструктор «Неуловимого» включен в экипаж в качестве генеральского денщика. Менвиты относятся к арзакам, как арзаки к женщинам. Забавно, Технику я сказала то же самое, но в другом порядке: что они относились к женщинам, как Избранники к арзакам. Он, кстати, тоже рассердился. Даже риторика настолько одинаковая, что я не могу сдержать злорадства. Теперь, когда мы, арзаки, наконец-то равны в своем рабстве и бесправии… Иронично, что порабощение освободило меня — а Пилот серьезно побаивается, что освобождение арзаков поработит ее на кухне и в детской. Нет, побаивается неправильное слово. Она не боится, она готова драться за свою свободу — и с Техником, если надо. К тому же, наивное дитя, она сказала: в отличие от Избранников у вас нет стимуляции. — Почему же наивное дитя? У вас — то есть у них — и вправду нет стимуляции. — Конечно есть, Штурман. Культура, общественное мнение, привычка. Но вообще-то вы правы, на Пилота они не действуют. Она выросла в другом культурном контексте — А на вас? — А вы хороши, Штурман. Техник прямо спрашивает меня, мол, неужели я не хотела бы оставить изматывающую неприятную работу, перестать сушить мозги скучной наукой, вернуться в лоно семьи, быть счастливой женой, матерью, бабушкой… — Кау-Рук заметил, как на словах про скучную науку ее пальцы чуть сильнее сжались на планшете. — И что вы ему сказали? — Что нельзя вернуть прошлое. Что мой муж умер, мои дети выросли. Полагаю, что внуки тоже, с учетом того, сколько времени прошло на Матери. Мне некуда возвращаться, но даже если бы было куда — что мне делать с циклами учебы и написанной диссертацией, с квалификацией медицинского ассистента, с умением работать в операционной капсуле? — Вы все равно уходите от прямого ответа, — укоризненно проговорил Кау-Рук. — А правда заключается в том, что вы хотите работать и профессионально расти. Вы штудируете библиотеку, читаете работы по психологии и ставите перекрестные ссылки, а в шитье упражняетесь, чтоб мелкую моторику тренировать. Вы умнейшая женщина, и если золотое анассианское общество рассматривало вас исключительно как повариху и родительницу, то я за него дырявой бляшки не дам. Да, после Пира вы много потеряли — а сколько приобрели? — У меня такое ощущение, Штурман, что мы с вами добрались до торга. — В смысле? — Третья стадия переживания травмы и потери. Отрицание, гнев, торг. Мы торгуемся до хрипоты, по волосинке сдаем позиции — не так уж идеально было общество анасси, не так уж идеально было общество менвитов, мы сами виноваты в своем положении, у вас тоже были перегибы и ошибки… — А что дальше? — А то вы не знаете, — вздохнула Доктор. — Принятие, неизбежное, хотя и небыстрое. Мы привыкнем к новому порядку, к новым знаниям, мы найдем новые смыслы. Но это будет нескоро. Я полагаю, что впереди у нас еще не один круг переговоров. Ну, и четвертая стадия, само собой. Депрессия. ДЕПРЕССИЯ — У меня к вам просьба, Штурман, — Ильсор смотрел в глаза, твердо, но как-то совершенно беззащитно. Кау-Рук привычно опустил взгляд пониже. За циклы полета он приспособился смотреть в лицо, но не в глаза — вскользь, на щеку или губы. Губы были плотно сжаты так, что подбородок напрягся и дернулся вперед. — Что случилось, Техник? — Я знаю, вы уже спать собираетесь, — Ильсор внезапно зачастил, и у Кау-Рука сердце в пятки ушло. — Извините, но если я опять отложу до следующей смены, то так и не решусь. Мне нужна стимуляция, — выпалил он. — Зачем? — спросил Кау-Рук почти машинально. Ильсор отвел взгляд, закусил губу, щеки потемнели. Кау-Рук и сам чувствовал, как горит лицо — обсуждать стимуляцию напрямую было невыносимо неловко. Особенно с тем… кто ей подвержен. — Я… Не знаю, может, это глупая идея, но нужно попробовать, — он тряхнул головой и решительно проговорил: — Прикажите мне вспомнить анассилокве. Это гениальная идея, чуть не завопил Кау-Рук. Как он сам не догадался. Под воздействием анасси забыли родной язык — но точно так же под воздействием его можно вспомнить? Конечно, мысль о языке не давала покоя Ильсору — Кау-Рук вспомнил, как он вздрогнул тогда, в кабине вертолета, на Беллиоре, при звуках родного языка. Видимо, все это время он снова и снова возвращался мыслями к неразрешимой задаче: как восстановить уничтоженный язык, как вспомнить то, что приказали забыть навсегда и начисто. И похоже, все-таки нашел выход. — Это может сработать, — сказал он вслух. — Да, нужно попробовать. Повисла пауза. Ильсор выжидающе смотрел. — Может, лучше позвать еще… кого-нибудь? В смысле, Пилот на дежурстве, но Доктор просыпается, сейчас заглянет в кают-компанию, подождем ее… Ильсор коротко дернул подбородком. — Не надо. Пожалуйста, давайте просто попробуем. Не надо. Кау-Рук мысленно обругал себя. Ему и так тяжело, но хотя бы без свидетелей, и каждый участник только добавит неловкости… Да. — Хорошо, — он откашлялся и снова сказал: — Хорошо. Ильсор смотрел. Слова застряли в горле. Стандартная формула, затертая почти до потери смысла, внезапно обрела силу, словно впервые произносимая. — Гляди мне в глаза, повинуйся мне, чужестранец. Он поймал внимательный взгляд, сосредоточился — привычное, хотя уже немного подзабытое усилие, особое движение глазами и четкий мысленный посыл: слушай мой голос, слушай мою команду, повинуйся моей воле… Ильсор дрогнул, Кау-Руку показалось, что сейчас он отведет взгляд, но Ильсор удержался. Сердце стукнуло еще дважды. Судорожно сцепленные пальцы разжались и руки повисли, как плети. Ильсор опустил голову — но заглядывал в лицо снизу, просяще, глаза его блестели, по губам расползалась глуповатая улыбка. — Что угодно моему господину? Это не была стандартная фраза — в голосе звенело такое искреннее желание услужить, какого Кау-Рук не слышал… со времен гуманитарных миссий в горы. А от Ильсора —никогда. Как только Баан-Ну мог вестись на такое откровенное притворство? Едва генеральский ординарец вошел в его спальную капсулу три цикла… сто пятьдесят беллиорских годов назад?... неважно. С первого обращенного к нему слова Кау-Рук понял, что этот юнит — не под стимуляцией. Тогда — и во все дни и ночи потом, во время ночных разговоров и вылазок, на пиру в Берилловом городе, готовясь к отлету, и здесь, на «Неуловимом», пялясь в экран на вахте или ругаясь с Доктором до слез — Ильсор был трезв, собран, сосредоточен. Он был собой, а сейчас не был. Не было Техника или Ильсора Сциарди, был безымянный юнит, готовый выполнить любой приказ. Это для дела! — рявкнул на себя Кау-Рук. И заговорил вслух, ровно и доброжелательно: — Поговори со мной, юнит. Я приказываю тебе заговорить со мной на анассилокве. Поприветствуй меня, спроси, как меня зовут. Ильсор с готовностью открыл рот, вдохнул — и замер. Нервно облизал губы, вдохнул еще раз, шея дернулась. — Спокойно, юнит. Не бойся, запрет на употребление анассилокве снят. Говори! Ильсор задышал чаще, взгляд его панически метнулся в угол, он беззвучно зашевелил губами, а потом лицо исказилось гримасой неподдельного горя. — Я забыл! — зашептал он. — Я не помню, господин, я не могу, я стараюсь, но я не могу! Простите, пожалуйста… — Стоп, — крикнул Кау-Рук. — Не надо, отменяю приказ! Слышишь? Отменяю приказ! Ильсор кивнул, торопливо утер слезы и сопли и сокрушенно покачал головой. — Я могу сделать что-то другое? Я правда старался, мне ужасно жаль… — Ничего не надо, сядь и успокойся, — проговорил Кау-Рук, холодея. Ильсор облегченно покивал, сел и уставился на Кау-Рука мгновенно повеселевшим взглядом. И что теперь? Он понятия не имел. Он обнаружил внезапно, что никогда не задавался вопросом, что делать, чтобы снять гипнотическое воздействие. Этого никогда не нужно было: юниты получали приказ и радостно бежали выполнять его куда-нибудь с глаз долой. Отправить Ильсора куда-нибудь и надеяться, что стимуляция перестанет действовать со временем? Через сколько? И что делать на протяжении этих вдохов — или чаш? Смотреть на Ильсора, тихого и внимательного, было совершенно невыносимо, думать о том, что будет, когда воздействие спадет — еще хуже. Не надо было ввязываться в это… Стоп, играть в «не надо было» уже поздно. Нужно действовать. — Где берилл, Техник? Вам на пиру в Берилловом городе дали — где он? — В комнате отдыха возле планшета, — отрапортовал Ильсор. Кау-Рук метнулся в комнату отдыха, кинулся к столу, схватил тусклый осколок (успел вспомнить, что на Пиру арзакам раздавали ограненные камни, Ильсор же припрятал неограненный — рассчитывал, что так будет незаметнее?), торопливо вернулся в кают-компанию. Впечатал камень в ладонь Техника. — Держите. Вот. Как он работает, контакта с кожей достаточно? Ильсор моргнул — глаза словно прояснялись. Сжал губы, скулы затвердели, пальцы сомкнулись вокруг берилла. — Да, — отозвался он почти машинально, потряс головой, дернул рукой — камень исчез где-то под комбезом. — Извините, Штурман. Не вышло. Кау-Рука мутило, хотелось уйти в санблок и вызвать рвоту, чтобы это мерзкое ощущение ушло, но он понимал — бессмысленно. С его желудком все в порядке, это не тошнота, это соматическое отражение его психического состояния. А выблевать стыд, ужас и вину он бы не смог. — Не получилось, — медленно повторил Ильсор. На Кау-Рука он не смотрел, на скулах проступили темные пятна. — Ладно, у меня есть план Оан. — Слушаю, — с преувеличенной бодростью отозвался Кау-Рук. С каждым пульсом он ужасался, как глупо себя повел. Не предусмотрел безопасного выхода из эксперимента, не подумал, что делать и что говорить, если не получится… Дурак! Если бы сейчас Ильсор молча ушел, он даже не знал бы, что лучше делать: бежать за ним или оставить в покое. Ильсор позаботился обо всем и сейчас спасал его, дурака, и единственное, на что у Кау-Рука хватало мозгов и спокойствия — не благодарить его вслух. — Вы ведь умеете читать анассилокве, знаете кое-какие слова и даже можете проспрягать бытийную связку, — Ильсор все еще смотрел в угол, но дыхание становилось спокойнее и цвет лица возвращался к норме. — У вас на читалке есть книги на анассилокве — немного, но это уже что-то. Вы можете читать их вслух, я могу повторять за вами — посмотрим, среагирует ли моя память, в том числе мышечная память артикуляционной базы. Все, что вы разберете: слова, элементы грамматики — все пойдет в ход. Подключим лингвоанализатор, в конце концов. Я восстановлю анассилокве и выучу его заново. Вы мне поможете? Кау-Рук кивнул, потом спохватился, сказал вслух: — Да, конечно. Это будет сложно, но осуществимо. — Жаль, я не додумался заняться этим раньше, — вздохнул Ильсор. — Ладно, все равно у нас еще пара стадий в запасе. Вы как минимум успеете начитать все тексты для лингвоанализатора и выписать всю грамматику, которую сможете вспомнить. Я не слишком активно распоряжаюсь вашим свободным временем, Штурман? — На Беллиоре вас подобные соображения не останавливали. — На Беллиоре я спасал наши жизни… — отозвался Ильсор, но губы его мазнула улыбка, и Кау-Рук решил считать это победой. — А сейчас спасаете свой язык. Мое свободное время в вашем распоряжении, Техник. После сна выберу какую-нибудь книгу и начну начитывать под запись. А сейчас мне пора готовиться ко сну — вечерняя пробежка, гигиена, все дела. Ильсор кивнул. Кау-Рук поколебался — хотел спросить: «Как вы, Техник», но не рискнул и молча ушел в спортивный отсек и там бегал в изматывающем темпе все оставшееся до сна время, чтобы сразу отрубиться, а не лежать в капсуле, таращась в темноту и вспоминая, какое у него было лицо… С ним это делали — десятки и сотни раз, для работы и учебы в лучшем случае, об остальном лучше не думать — можно с ума сойти. Любой менвит, любой, хоть Баан-Ну, хоть безымянный сотрудник конструкторского бюро, в любом звании, да последний тупой охранник на полигоне говорил: «Повинуйся мне» — и Ильсор расплывался в рабской улыбке, рабской готовности служить. И Доктор. Умная, ехидная, потрясающая женщина, которая написала Лон-Гору инструкцию по использованию криокамер (и тем спасла жизни экипажу в первый раз), которая сшила мшанку для Пилота, которая не боялась его еще тогда, на Беллиоре. Для таких, как она, замученных танским режимом жителей мелких поселений, и были придуманы гуманитарные миссии. Доктора выдернули из толпы таких же испуганных женщин, простимулировали стандартной формулой и забросили в гуманитарный конвейер: отмыть, одеть, медосмотр, тест интеллекта, определение социальной ценности юнита. Переподготовка, обучение, протезирование зубов, при необходимости — иные медицинские вмешательства. Это не было благом, с ними обращались, как со стадом арисов — помыть, вычесать, обстричь, выхолостить. — У меня было выпадение матки, — проговорила она как-то в середине очередного бесконечного спора. Пальцы ловко держали вышивальную иглу из орденского набора, серебряная нить поблескивала в холодном освещении кают-компании. Приличная вдова из Серого дола украшала традиционным узором край своего плата. — Меня прооперировали в гуманитарной миссии, удалили ее, заодно уретру подкорректировали. Знаете, Техник по-своему прав, когда говорит, что менвиты исказили нашу природу. Я не женщина, да и Пилот не похожа на наших женщин, какими они были. Она сильная, крупная, в ее рационе было много белка и полный набор незаменимых аминокислот. — Знаете, если для изменения женской природы ее достаточно перестать морить голодом, — фыркнул тогда Кау-Рук, — то ну ее к песчаным гулям, природу такую. Доктор, я полагаю, если взять у вас кровь на анализ, она покажет типичный для женщины вашего возраста и расы химический состав. Да и хромосомы не дадут соврать — вы женщина. И удаление или корректировка отдельных частей вашего тела этого не изменила. — Я сейчас понимаю, что с медицинской точки зрения это было самое простое решение, — отозвалась Доктор. Игла сновала туда-сюда. — И я даже не могу пожаловаться, что огорчилась — я была под стимуляцией. Я даже не понимаю, огорчена ли сейчас, потому что мне хочется сказать, что меня даже не спросили — но что они могли спросить у полуграмотной арзачки? Не в операции дело — сейчас я в целом ее одобряю, ну правда, это быстрое, эффективное и наименее затратное по ресурсам решение для юнита, вышедшего из репродуктивного возраста. Извините, Штурман, я повторяюсь и заговариваюсь, на самом деле я просто думаю об вас за неимением дежурного специалиста по психическому состоянию. — Был и такой? — Кау-Рук без особого успеха попытался изобразить веселое удивление. — Да. Стимулировал юнитов с жалобами на тоску, мгновенно корректировал депрессивные состояния. У вас, менвитов, такой возможности не было, увы. Сейчас, тяжело топая по беговой дорожке, Кау-Рук заново ощутил мучительную вспышку дискомфорта — с ней так нельзя, она… ну, не менвитка, конечно, но анасси. Склонная к рефлексии, с чувством собственного достоинства, понимающая оттенки эмоций, сложные концепции, переживающая личностный кризис и разбирающаяся с ним на уровне хорошего пси-специалиста. И ее стимулировал какой-то дежурный гуманитарщик, с интеллект-индексом вдвое ниже, и опять — хорошо, если в рамках протокола, но ведь были те, кто стимулировал юнитов ради забавы, ради смеха. Ну ладно Пилот, но Доктор и Техник… Он тут же скорчился от отвращения к себе. Хорошо, что Пилот никогда не узнает об этой мысли. Нельзя с ними так. Ни с кем. Когда-то колдуны были нужны клану — чтобы выжить. Колдуны помогали выдерживать тяжелые переходы, терпеть боль, жажду и голод, делали охотников бесстрашными, а родителей — терпеливыми и неутомимыми. Колдуны применяли свое искусство к своим братьям и сестрам, для блага клана, умнейшие и достойнейшие из старейшин, важнее штурманов, ценнее следопытов. Наставник сделал колдунами их всех. На арзаков действовала самая слабая стимуляция, которой мог научиться любой менвит, и хваленые бериллы на самом деле были лишь слабой защитой. Что берилл? Его можно отобрать, силой, хитростью, обманом, и Ильсор снова будет беззащитен — перед любым менвитом. Его интеллект ничего не стоит, его хитрость не поможет, его квалификация, ловкие руки, глубокие познания, сила воли, гордость — ничего не имеет смысла. Повинуйся мне, чужеземец, расчеши бороду, начисти сапоги, принеси лимонада… Он споткнулся, слетел с беговой дорожки, стукнулся о покрытие коленкой — боль привела его в чувство. Хватит, сказал он себе, не драматизируй. У него хватит ума спрятать берилл так, что не найдут и не отберут. Проглотит, в конце концов. К тому же сейчас ему точно ничто не угрожает. А воображать, что есть другие, такие же — не уступающие интеллектом и сложностью психики Технику и Доктору, вынужденные чесать бороды, чистить сапоги, танцевать голыми со счастливыми улыбками, — это путь в никуда. Истерика, отчаяние. Депрессия. Здравствуйте, Доктор, вы были правы. И что делать теперь? Спать, чтобы не запороть свою вахту. И начать записывать книги для Ильсора. Если его собратья уничтожили анассилокве — значит, он сделает все, чтобы его восстановить. Прежде чем начать голосовую запись, Кау-Рук еще раз вспомнил начертание анассианских букв и произношение соответствующих звуков. К счастью, орфография у анасси была довольно простая: зная буквы, можно было читать слова, не вникая в их смысл. Это хорошо, иначе дальше пары песенок и нескольких стихов они бы не продвинулись. Он истратил на упражнения все время утренней рутины, но зато к началу дежурства смог читать с экрана планшета с обычной скоростью и почти не запинаясь. Чем Кау-Рук и занялся, время от времени делая паузы и смачивая глотку теплым питьем. В середине вахты заглянула Пилот, спросила, все ли у Штурмана в порядке, с сомнением выслушала заверения, что да, и ушла, подозрительно оглядываясь. После перерыва Кау-Рук решил чтение отложить, чтобы не напрячь горло с непривычки, и уже после вахты расположился в кают-компании — скормить записи лингвоанализатору и посмотреть, опознает ли умная машинка связный текст в его исполнении. Запись негромко звучала, Кау-Рук морщился от звука своего монотонного голоса и напоминал себе, что никому не нравится собственный голос в записи. Машинка штатно жужжала и помаргивала огоньками. Вошла Доктор, на ходу дожевывая завтрак. — Привет, Штурман, — привычно поздоровалась она, забралась в кресло, прислушалась к бормотанию планшета. — Это ваша начитка? Голос разрабатываете? — полюбопытствовала она. Кау-Рук неопределенно покивал — он вдруг понял, что они совершенно забыли с Техником включить в свой план других членов экипажа. Наверное, это неправильно, нужно устроить общий сбор и решить… — «Волшебное кольцо»? — продолжала Доктор. — Мои мелкие в детстве обожали эту историю, я ее наизусть знала. Кау-Рук еще пар раз кивнул по инерции и замер. — Доктор, что вы сказали? — Что мои детишки обожали «Путешествие за волшебным кольцом», и я читала им эту историю столько раз, что наизусть ее выучила. Что вас удивляет, Штурман, что я умела читать? Я переусердствовала в описании жизни Серого дола? Ну полно, уж читать и писать женщины умели все, и счеты… — Вы опознали этот текст как «Путешествие за волшебным кольцом», — проговорил Кау-Рук. Ему казалось, мысли движутся в мозгу медленно, как завязшая в песке повозка. Она много и в подробностях рассказывала о жизни до Пира — которую Техник не помнит. Она рассказывала о димосах, батраках и приймаках… Небо и скалы, какие же они с Техником два идиота! — Доктор, вы знаете анассилокве? — выпалил он. — Ну конечно. Я же старая, — изумилась Доктор. — Это Пилот не знает, она ж уже после Пира родилась, с рождения на менвитоке, а меня менвитоку в гуманитарке учили. — И вы его помните? — Да. Но я знаю запрет: на анассилокве разговаривать нельзя. — Можно! — Кау-Рук вскочил с кресла, едва не сбив коробку анализатора на пол. — Можно и нужно, Доктор! Вы… Понимаете, Технику не просто запретили разговаривать на анассилокве, его заставили забыть язык. Доктор кивнула. — Это столичные порядки, мне Лон-Гор рассказывал. Нам просто запретили: наверное, лишних сил тратить не хотели. — Пойдемте! — Кау-Рук схватил ее за руку, потом все же спохватился и отпустил. — Простите. Пойдемте к Технику, он в спортзале, надо ему сказать, он обрадуется, Доктор! Он хочет выучить анассилокве заново, мы планировали восстанавливать язык с помощью лингованализатора, пользуясь моими скромными знаниями, а у нас есть живой носитель! — Пойдемте, — отозвалась Доктор и, когда они уже шли по коридору, добавила тихонько: — Бедный мальчик… С Доктором дело пошло куда веселее. Лингованализатор шустро составил начальный курс анассилокве, Техник вгрызся в него, как в белковую пайку после голодовки. Едва ли не все свободное время он если не вырисовывал знаки анассианского алфавита, доводя их до каллиграфической красоты, то читал простые тексты, выданные анализатором для начинающих. Получив вожделенные 12 баллов за тест буквально через несколько смен, Техник открыл доступ к следующему уровню, и Кау-Руку пришлось поднажать, чтобы не отставать. В детстве он выучил анассилокве и неплохо говорил на бытовые темы, а благодаря текстам песен даже знал всякие высокопарные и неочевидные слова, но с тех пор прошло столько циклов… Оказалось, что почти все забыл. Теперь он учил анассилокве вместе с Ильсором: во-первых, интересно, во-вторых, нужно, в-третьих… Это в-третьих Кау-Рук сам не мог толком объяснить. Вмешательство Доктора все поменяло. Когда Техник пришел к нему за помощью, когда оказалось, что Кау-Рук хоть чем-то, хоть как-то может исправить то ужасное, отвратительное, что натворили его соплеменники… он не то чтобы был рад — чему радоваться? — но его существование рядом с Ильсором наполнилось каким-то смыслом. Они не просто терпели друг друга на «Неуловимом», ожидая возвращения на Мать, но вместе… Появление Доктора было напоминанием: лучшее, что ты, Избранник, можешь сделать по отношению к анасси, — отойти в сторону. Ты им не нужен, они сами справятся, как только их перестанут давить стимуляцией. Не нужно хозяйской рукой возвращать им отобранное — они сами возьмут, просто отойди, уйди уже, а? Это было… болезненно. И честно. Но он все равно не ушел. К тому же Техник — и Кау-Рук очень надеялся, что не выдает желаемое за действительное — вроде как был рад его компании. А вот Пилот не присоединилась к занятиям. Она внимательно выслушала историю про чудесное обретение живого носителя анассилокве и гениальную идею подключить лингвоанализатор, заглянула в первый урок, скопированный на планшет, и вежливо спросила: — Это общее решение команды? — Нет, — растерялся Ильсор. — В смысле, я сам решил, и Штурман тоже сам решил, мы учим… — А я не буду, ладно? Если это не обязательно — то я не хочу. У Ильсора почти не дрогнуло лицо. — Это язык твоих предков, Пилот. На нем созданы прекрасные произведения, философские труды, поэзия… Пилот открыла рот, вдохнула, замерла на секунду, явно подбирая аргументы — потом выдохнула. — Нет. Техник, можно, я аргументировать тоже не буду, а то ты точно обидишься? Ильсор молча кивнул. Это тоже была их вина — Избранников, понимал Кау-Рук. Драгоценный дар, сокровище, ради призрачной возможности вернуть которое Ильсор рисковал разумом и унижался (а это было унижение, что ни говори), — для Пилота не значило ничего. Ильсор смаковал звуки родного языка и улыбался каждому новому слову, у него глаза сияли, когда он говорил — и Доктор отвечала. Пилот же пожала плечами и снова уткнулась в свои любимые комиксы про Ли-Ши, спасительницу Вселенной. У нее украли не только сокровище, но саму память об обладании им, точно так же, как украли концепцию семьи, любви и заботы. Мшанка, напомнил он себе. Возможно, Ильсор найдет способ объяснить ей ценность анассилокве. Возможно, кто-то другой. Но точно не он. Не Избранник. Лучшее, что он может сделать, — перестать портить. Не лезть, не трогать, не просвещать, не объяснять, не делать хуже, чем уже есть, в попытках исправить. Может, и вправду лучше всего сделать так, как он обещал Ильсору с самого начала? Посадить «Неуловимого» и разойтись восвояси: он сам по себе, а анасси сами по себе. Но, во-первых, так уже не хотелось. А во-вторых, этот план был составлен до того, как они обнаружили прощальный подарок беллиорцев. Что ждет их на Матери через десяток оборотов после отлета? Найдется ли им место на новой Матери, какой бы она ни была? Он не знал, и не было шансов узнать, пока они не вернутся. Значит, оставалось только ждать. Жить по расписанию, есть пайки, отсиживать вахты, выполнять задания и проходить тесты лингвоанализатора, спать, делать гимнастику и надеяться, что Доктор права — и когда-нибудь депрессия закончится, и придет принятие. ЭПИЛОГ — Какие у нас варианты? — Пилот свела брови и села прямее. — На самом деле все сводится к простому вопросу: кто контролирует космодром, — проговорил Кау-Рук. Он не раз прикидывал варианты, рассказывал их сам себе вслух, расхаживая по грузовому отсеку, составлял таблицы и схемы в планшете, и все сводилось ровно к этому: кто встретит «Неуловимого», кто проконтролирует посадку. От этого зависит судьба команды — обеих команд. — Возможно, космодром вообще заброшен, технический откат и разруха, — мрачно сказал Ильсор. — И это неплохой вариант, потому что тогда мы садимся в пустыне, запускаем разморозку, делим имущество, разбиваем два лагеря и отправляемся на разведку, — отозвался Кау-Рук. — Дальше смотрим по ситуации. — Если космодром функционирует, центр управления полетом получит информацию с корабля и мы не сможем сесть в пустыне — тогда нужно будет иметь дело с руководством. Вот тут начинаются сложности. — Два варианта, — озвучил Кау-Рук, остальные кивнули. — Либо нас встречают менвиты, либо освобожденные анасси. С менвитами буду говорить я. — С нашими — я, — подхватил Ильсор. — Я Друг народа и надеюсь, что и десять оборотов спустя это звание еще что-то значит. Они сидели напротив друг друга, и сейчас Пилот и Доктор, не сговариваясь, чуть подались назад. Кау-Рук склонился над столом, Ильсор выпрямился в своем высоком кресле. Он смотрел в глаза, смело и открыто, и Кау-Рук понимал, что они сейчас будут говорить за всю команду — каждый из них, за всех. — Клянитесь, — сказал он первым. — Я вернул вас домой, Техник, и не моя вина, что Беллиора отложила это возвращение на двести циклов. Клянитесь своей мантией, высоким званием Друга народа, светлыми пиками родных гор, что вы сделаете все возможное, чтобы со мной и моими соплеменниками поступили по закону и справедливости. Чтобы нам сохранили жизнь и дали возможность уйти к своим. — Клянусь, — сказал Ильсор, и голос его, чистый и звонкий, наполнил кают-компанию. — Если нас встретят свободные анасси, то я защищу вас и менвитскую часть экипажа, чего бы мне это ни стоило. Клянитесь вы, Штурман. Тем, что вам дорого, клянитесь, что если нас встретят Избранники, вы примените все свои силы и возможности, чтобы обеспечить нам побег, и не раскроете тайну бериллов. — Клянусь курганом, куда ляжет камень с моим именем, — отозвался Кау-Рук, не задумываясь. Доктор внезапно улыбнулась так светло и радостно, что он не удержался от вопроса. — Честно? — прищурилась Доктор. — Только не обижайтесь, Штурман, я на пульс испугалась, что вы будете клясться именем Гван-Ло. Как хорошо, что он не все у вас отобрал. Техник бросил на нее удивленный взгляд, и Кау-Рук не знал, чему он удивлялся: тому, что ей в голову пришел Гван-Ло, или тому, что Гван-Ло что-то отобрал у менвитов. Но тут главный компьютер пискнул, запрашивая корректировку курса, и все стало неважно: последний скачок принес их домой. Мощные камеры «Неуловимого» приблизили изображение, как только позволяла оптика. Мать, далекая родная Мать сияла на огромном экране — Техник переключил трансляцию в демонстрационный зал. Двигатели работали на торможение, «Неуловимый» стремительно гасил скорость, готовясь маневрировать в родной системе. Кау-Рук не отрывал взгляда от экрана. Предмет, привлекший его внимание, скрылся в тени большей луны, и теперь нужно было дождаться, когда на него снова упадет свет. — Вы видели, Техник? Пилот? — Угу, — энергично кивнула Пилот. — Какая-то здоровая байда на орбите. — Станция? Орбитальная лаборатория? — предположил Техник. — Неважно. Оно большое, и оно на орбите. Чем бы оно ни было — это свидетельство технического прогресса. Нас засекут гораздо раньше, чем мы выберем место для посадки. Возможно, сразу после вхождения в систему. Возможно, уже засекли. — Из чего исходим? — Техник заговорил отрывисто и четко. Как тогда, на Беллиоре. Мы снова заговорщики, некстати подумал Кау-Рук. Или кстати? — Исходим из худшего. Лучшее будет приятным сюрпризом. Там менвиты, и ваша свобода в опасности. Надо усыпить их бдительность и продемонстрировать, что ситуация на борту штатная, я контролирую полет и мне можно доверять. Он дождался, пока все трое кивнули, поднялся и отправился в рубку. По дороге поймал себя на том, что печатает шаг. Это хорошо, нужно входить в роль. Он — Избранник, звездный штурман Кау-Рук, полковник победоносной армии мудрейшего Гван-Ло, Великого Наставника гордых менвитов. В рубке он включил передатчик ближней связи, нажал кнопку записи. — Слава Наставнику! «Неуловимый» вызывает Мать, прием. Запись на повтор. Он вернулся в демонстрационный зал, где трое его сокомандников все так же смотрели на экран. Мать ждала их. Что ж, они были готовы к встрече.