Читая между струн

Губы Васко тёплые, их прикосновения легкие, мягкие. Его дыхание бьется о кожу подобно утреннему ветру. Нос щекочет от слабого, едва уловимого аромата вина, смешанного с морской солью. Странное, невозможное и такое… новое сочетание. Оно опьяняет, делает жадным, заставляя желать большего. А ещё… напоминает… « …едкий запах дыма переполняет воздух. С серого неба то и дело срываются клочки пепла. Где-то вдалеке бьет колокол — призыв всем серенцам не выходить из домов. Или — поскорее в них вернуться. Потому что скоро будут сжигать новую партию тел. Пепел кружится в воздухе, словно снег. Он разнообразен в своих формах и размерах, а ещё — нетороплив. Он медленно оседает на крышах, стенах, ставнях, меняя их. Поглощая их. Как… трясина. Особенно заметным переменам подверглись стёкла. Они уже давно утратили свойственную им прозрачность и теперь выглядели так, будто кто-то закрасил их серой краской. Пепел… он везде. Даже в вылизанных слугами дворянских домах то тут, то там попадаются его следы, принесенные с улицы ветром или на подошвах сапог. И даже только что откупоренная бутылка вина горчит, отдавая привкусом тлена. Конечно, это можно списать на разыгравшееся воображение, но Де Сарде твердо знает: все не так просто. И от этого становится совсем невыносимо. — Вы не такой, каким хотите выглядеть, милорд. Негромкий, но требовательный голос врывается в сознание, растолкав все прочие мысли. Де Сарде отвечает с заминкой — пришлось сделать над собой усилие, чтобы внутренняя горечь не отразилась на лице. Он медленно улыбается и отводит взгляд от перепачканного золой и пеплом окна. Рослый немолодой мужчина в коричневом дублете — удивительно просто сшитом как для дворянина — вновь оказывается в поле его зрения. — Не понимаю, о чем вы, граф. День близился к закату, хотя со стороны и не скажешь: небо и затянувшие его толстые тучи были такими же серыми, как утром. Но комната графского особняка оказалась более восприимчивой к ходу времени: в ней отчётливо сгущался вечерний мрак. Только окно ещё окружало белёсое сияние дневного света, а вся остальная часть помещения потонула бы в темноте, если бы не пара канделябров на пять свечей. Их свет окрасил желтым все, до чего смог дотянуться: широкий резной стол, разбросанные по нему книги, серебряные бокалы с недопитым вином, вазон с вялым деревцем в углу, пару стульев и… самого графа. Он стоял у стола, неподвижный и напряженный. Его лицо в свете свечей напоминало старый пергамент — такое же желтое, местами — почерневшее, но не от времени, а от упавших теней. Граф хмурился. Но во взгляде его засела твёрдая решимость. Он неотрывно смотрел на сидящего перед ним Де Сарде, будто надеясь, что так наполнит его собственной же решимостью. — Полноте, ваша милость. Вы отлично все понимаете. Де Сарде медленно склонил голову в бок, но промолчал. Тогда граф Монтессори заговорил опять, негромко, но уверенно: — Я знал вас в детстве, милорд. Тогда вы были очаровательным нежным ребёнком. Отзывчивым и добрым. Но воспитание князя изменило вас. Вы стали холоднее, отчужденнее. Вы… во что вы превращаете свою жизнь, лорд Де Сарде? Неужели вы хотите и дальше плясать под дудку Клода де Орсея? Выполнять все его прихоти? Присоединяйтесь к нам — и у вас будет шанс все изменить! Свою жизнь, жизнь других, даже… будущее всего Содружества! Не зарывайте свой потенциал в землю, милорд. На последних словах графа Де Сарде усмехнулся. Но уже в следующий миг лицо его посуровело, не осталось даже тени веселости. — Я раскрыл ваш маленький заговор, — медленно проговорил он, задумчиво разглядывая графа. — Вы полностью в моих руках. А вы в ответ пытаетесь переманить меня на свою сторону да ещё такими… дешевыми трюками. Вы… или глупец, или храбрец, каких свет не видывал, граф. — Я в любом случае предложил бы вам сотрудничество, милорд, — все с той же решительностью ответил Монтессори. — Первоначально, впрочем, надеялся сделать это при несколько иных обстоятельствах. А что касается «дешёвых трюков»… Правда всегда недорого стоит, милорд. Ложь обходится дороже. Де Сарде промолчал, нахмурив брови, а затем медленно кивнул, будто соглашаясь со сказанным. Приободрённый этим, Монтессори заговорил опять: — К тому же вы, милорд, не уведомили князя. Иначе бы я давно болтался в оковах. Больше того, вы даже пришли сюда, все так же соблюдая этот… маскарад. Взгляд графа замер на лице Де Сарде, которое сейчас покрывали накладные бакенбарды и борода. То и другое делало его старше на вид, а главное — скрывало тёмное пятно на лице. Благодаря этому княжий племянник выглядел так же, как любой другой человек в Серене, не отличишь. Простая одежда из льна и шерсти усиливала это впечатление. — Кстати об этом. — Де Сарде, услышав последние слова Монтессори, открыл покоившийся на коленях футляр и извлёк из него облезлую скрипку и смычок. — Я ведь все ещё нанятый вами музыкант. Странно, что мое присутствие в вашем доме такое… тихое, правда? Он улыбнулся графу вежливой, сухой улыбкой и, не дожидаясь ответа, закинул скрипку на плечо. Смычок тотчас ударил по струнам, а длинные пальцы эмиссара бодро заплясали вдоль грифа, порождая такую же бодрую, веселую мелодию. Граф узнал ее сразу же и сцепил губы так, что морщины на лице проступили глубже. Решительность во взгляде померкла, но лишь до того момента, пока Монтессори не поймал на себе изучающий взгляд Де Сарде. Это отрезвило старого графа, напомнив, с кем он имеет дело. В тот же миг мелодия оборвалась, в комнате повисла тишина. Первым ее прервал Монтессори: — Розанна была бы счастлива, услышь она свою любимую «Полевую песню» в вашем исполнении. Но и я счастлив тоже. Хоть вы оказались и не тем безобидным музыкантом, за которого выдавали себя, милорд, но играли честно для меня. Вы даже не представляете, как помогли этим старику… Граф замолчал и прикрыл глаза. Де Сарде сжал губы и отвернулся. — И что будет, если ваш заговор преуспеет? — глухо спросил он, резко меняя тему. — Что будет, если Его Светлость лишится власти? — Новое будущее, — ответил Монтессори почти без промедления. — Будущее, в котором процветает наука, а торговля ей в этом помогает деньгами. В этом будущем не будет малихора, но будет сильная медицина. Эта медицина будет спасать жизни, а не стыдливо разводить руками, как… «…было с Розанной» — вот что хотел сказать Монтессори, но вовремя спохватился и замолчал. Де Сарде, наблюдавший за ним, прищурился: для него невысказанная мысль графа была более чем очевидна. — И вы знаете, как этого добиться? — медленно спросил он. Монтессори в ответ усмехнулся краешком рта: — А вы поддержите нас, милорд? Де Сарде промолчал и отвел взгляд. Монтессори же опять усмехнулся. И… пошатнулся. Наверное бы упал, но вовремя схватился за спинку стоявшего рядом стула. Лицо его исказила судорога. Мгновение Де Сарде наблюдал за ним, а затем поднялся и помог графу сесть. Но спрашивать о самочувствии не стал. Вместо этого взял опять свою скрипку и заиграл. Комната тотчас наполнилась музыкой. Чистая, лёгкая и теплая, как погожий весенний денёк. Немного медленная, как бы задумчивая поначалу, уже через мгновение она ускорилась, зазвенела, раскрылась как цветок. Звук то нарастал, то утихал, переливаясь всеми возможными оттенками. Вот в нем будто угадывается журчанье воды, а через мгновение — птичий щебет. Или… женский голос? — Розанна… Граф Монтессори улыбнулся сквозь судорогу и закрыл глаза. После этого он больше не шевелился, а Де Сарде… Он играл еще долго. Играл до тех пор, пока не разболелись руки и шея, пока хватало сил извлекать чистые незамутненные звуки из скрипки. Когда же силы покинули его, он подошел к мертвому Монтессори. Старик по-прежнему сидел на стуле, одна рука на груди, вторая повисла плетью. Лицо даже в желтом свете свечей кажется бледным. Но — умиротворенным. На губах все еще угадываются следы улыбки.  — Простите меня, граф, — прошептал Де Сарде, склонив голову перед телом Монтессори. — У меня не было иного выбора… Но вы ведь и сами это понимали, да? Ответом ему стала мертвая улыбка и звон церковного колокола вдалеке».

***

— Де Сарде… Дыхание Васко обожгло кожу, вызывая зябкую дрожь в теле. Его голос — тихий, низкий, почти шипящий — раздался у самого уха. Де Сарде вздрогнул и растерянно качнул головой, пытаясь избавиться от нахлынувших — опять — воспоминаний. — О чем вы думаете, Де Сарде? Губы Васко непростительно близко, его ладони — маняще тёплые, а глаза… завораживают? Они блестят в предрассветном полумраке, переливаются, как два черных бриллианта. Взгляд острый, решительный, но при этом — не такой холодный как обычно. И в нем нет осуждения или презрения — чувств, которые неизбежно должны были возникнуть. Неправильно… Эта мысль ударила по сознанию, будто палка — по голове. Де Сарде вздрогнул и резко вырвал свои руки из ладоней Васко. Затем сам вцепился в его плечи, заставляя отстраниться подальше. Навт без возражений подчинился. — Вы… Какого дьявола вы творите? — медленно спросил Де Сарде. Вопрос прозвучал грубо, но в голосе нет агрессии или злости — на них нет уже сил и, если подумать, права тоже нет. — Пытаюсь достучаться до вас, — ответил Васко с убийственной невозмутимостью и слегка склонил голову в бок, разглядывая эмиссара. — До настоящего Де Сарде, а не того, которого вы всем показываете. Де Сарде нахмурился, разглядывая навта в ответ. Меж бровями его пролегла морщинка, но быстро исчезла. — Вы слишком много на себя берете, капитан. В глазах Васко что-то изменилось. Они будто стали ярче и теплее. Или так только кажется? Непонятно. Только одно Де Сарде осознал наверняка: ему неуютно. От всех этих чертовых воспоминаний, от собственной прихоти, побудившей согласится на сделку Васко, от самого Васко… Кто бы мог подумать, что человек, которого так легко было водить за нос, вдруг проявит чудеса проницательности и настойчивости? «Я допустил ошибку…» Вторую за сутки. Первой был посол Анжул. Не стоило позволять ему видеть собственную слабость. Не стоило… — Кто-то должен побеспокоиться за вас, Де Сарде, — вдруг сказал Васко. — Иначе вы себя до ручки доведете. Его голос серьёзен, а на лице по-прежнему нет эмоций. Тех эмоций, которых Де Сарде до сих пор ожидал. Это было странно, этому не было объяснений. Это слишком напоминало реакцию Эвелин. И Константина. И… матери. Только они трое не вписывались в привычную картину жизни, которую эмиссар сам для себя нарисовал. Только в их взглядах и в их отношении не было осуждения. Только в их словах не было фальши. В детстве это служило утешением. Но потом стало мешать. За почти десять лет, прошедших после истории с Парчотто, Де Сарде сильно изменился. Он чувствовал эти перемены и считал их… необходимыми. Это была плата: за карьеру, за уважение князя, за избавление от ярлыка «человек с гнилым лицом». Де Сарде думал, что платить будет не сложно, но… С возрастом он понял: все близкие люди не одобряют выбранный им путь. Они не осуждают, они понимают, но про себя желают ему совсем иного. Он видел это. В беспокойном взгляде матери. В молчании Константина. В жалости Эвелин. Это не давало покоя. Постоянно. А теперь, похоже, станет еще хуже, ведь к тайному протесту присоединился Васко… Еще одна пара глаз, которая будет напоминать ему о его ошибках. О его прошлом. О его… несостоятельности? И в отличие от Эвелин или Константина, проигнорировать эту пару острых, блестящих, очерченных татуировками глаз будет сложнее… Нет. — Де Сарде… — Васко заметил, что взгляд эмиссара изменился. Тот в ответ качнул головой, выходя из задумчивости, и улыбнулся. Холодной, ядовитой, хищной улыбкой. Она словно трещина расколола его лицо, но так и не достигла глаз. — Капитан, — мягко, почти нежно произнес он, слегка растягивая слова. — Значит, вы беспокоитесь обо мне? Васко прищурился в ответ, но промолчал. Перемена в поведении эмиссара явно застала его врасплох — в его серых глазах мелькнула тень подозрения. Де Сарде заметил это и коротко усмехнулся: — А вы, оказывается, бываете милым. Наверное, раньше это было незаметно из-за ваших… брутальных татуировок. — Тут эмиссар поднял руку и коснулся узора на правой щеке Васко. Тот в ответ даже не шелохнулся, будто не заметил прикосновения. Только пристальный взгляд, не сходивший с лица Де Сарде, говорил об обратном. — Но знаете… — пальцы эмиссара пробежались по щеке навта, — два человека, которые искренне беспокоились обо мне, умерли от малихора. А еще один, давний друг моей матери, как вы, пытался достучаться до меня, но в итоге умер в собственном доме. От удушья. Пальцы эмиссара замерли на скуле Васко. — Цикута. Отличная штука, капитан. Действует медленно, зато безболезненно. Почти. И если вам интересно — да, цикуту подсыпал я. В вино. Де Сарде умолк на мгновение. Затем склонившись ближе к Васко, шепнул ему в ухо: — Не страшно? Васко стиснул зубы — Де Сарде даже почувствовал как напряглись мышцы его лица. От этого эмиссар испытал смешанные чувства, но предпочёл их все проигнорировать — сейчас они неважны. Но руку от лица Васко эмиссар все же отнял. В ту же секунду навт схватил ее и крепко сжал. — А вам не страшно? — спросил он тихо, пристально глядя на Де Сарде. Затем свободной рукой прикоснулся к груди эмиссара, слегка надавив в ту точку, где располагается сердце. — Неужели вы не устали от боли вот здесь? От этих слов глаза эмиссара удивленно расширились, а улыбка померкла. Он дернулся, пытаясь вырвать руку, но Васко лишь сильнее сжал ее. — Дно вашего корабля жизни протекает, Де Сарде. Вы умудряетесь как-то откачивать воду из трюма, и поэтому еще держитесь. Но пока вы занимаетесь трюмом, вы не следите за курсом. Вы не видите, что ваш корабль стремительно несет на скалы. Вам нужна помощь, Де Сарде… А я могу ее оказать. Васко умолк и наклонился немного ближе к эмиссару. Его глаза переливались как переливаются воды моря под солнцем. И в то же время они оставались темными, непроглядно глубокими, как морское дно. — Вам нужно лишь согласится, Де Сарде, — добавил Васко после короткой паузы. С проснувшихся улиц Новой Серены доносились голоса и стук молотков — достройка площади Орсея уже возобновилась, несмотря на раннее утро. Где-то пролаяла собака, время от времени раздавался шорох чьи-то шагов. С улицы или, возможно, из коридоров эмиссаровской резиденции? Ни Де Сарде, ни Васко толком не понимали. Они даже не слышали ничего. Их внимание и взгляды были сосредоточены друг на друге. — Отпустите, — вдруг приказал эмиссар. Голос его прозвучал слишком резко — совсем не так, как обычно. — Де Сарде… — И неужели вы думаете, что вашим обещаниям «помощи» я поверю? Ранее вы не скрывали своей неприязни, капитан! А теперь вдруг воспылали желанием помогать? Вы? Вы смеётесь надо мной? — Нет. — Васко разжал руку Де Сарде, тот мгновенно прижал ее к себе, да и сам отстранился как можно дальше, едва не впечатывании себя в ближайшую стену. — Просто откровенность порой творит чудеса, Де Сарде. А еще здорово упрощает жизнь. Раньше ваша скрытая натура настораживала и вызывала подозрения. Вы были для меня угрозой неясного характера, понимаете? Но вот наконец-то вы рассказали о себе, и теперь я могу представить, какой вы человек. Не только равнодушный мерзавец, каким то и дело кажетесь. Как и все, вы просто пытаетесь выжить в этом мире. Выбранный вами способ отвратителен, если хотите знать мое мнение. Но кто я, чтобы судить? А кроме того… Васко сделал паузу. Его серые, переливающиеся как море глаза смягчились. На губах мелькнула тень улыбки, но этого оказалось достаточно, чтобы его лицо преобразилось, стало менее жестким. Или опять только кажется? — …то, что вы пережили, многих сломало бы. Но вы каким-то чудом ещё не свихнулись. Вы не озлобились и все ещё заботитесь о других. Вы помогли мне, вы защищаете Сиору, как наседка вьётесь вокруг Константина. Такая… стойкость восхищает. Но надолго ли ее хватит? Я не уверен, Де Сарде. Но одно знаю точно: я не смогу спокойно смотреть, как вы разрушаете себя. Таков уж мой характер. А если вас это не убеждает, то вспомните о моих приказах: мне поручено заботиться о вас. Два разных человека хотят этого. И я выполню их пожелания — теперь уж точно. Васко замолчал. В этот миг — или всё-таки раньше? — на окно, расположенное за его спиной, упал луч восходящего солнца. Золотистый свет окутал фигуру моряка, поглощая детали. Лицо Васко теперь было труднее рассмотреть, но его глаза по-прежнему блестели, как раньше. До странного завораживающее зрелище… Де Сарде сглотнул и заставил себя отвернуться. Рука неосознанно взметнулась вверх, к щеке, в не в меру очевидной попытке закрыть чёрное шершавое пятно на коже. Проклятье… Смотреть на Васко трудно. Слушать — невыносимо. Его слова слишком сладки. Слишком… хороши. Они не могут быть правдой. Здесь должен быть подвох, он всегда есть. Но даже если так… — Монтессори, — вдруг сказал Де Сарде, бросив быстрый взгляд на Васко. Тот в недоумении приподнял брови, и эмиссар тихо пояснил: — Так звали человека, которого я отравил, капитан. Благородный, умный, честный и добрый друг моей матери. К несчастью, он возглавил заговор против Его Светлости, считая его виноватым в распространении малихора. Хотя на деле, я думаю, он сделал это от отчаяния. Его жена погибла от этой болезни, а он ее очень любил… Даже нанял уличного музыканта, чтобы тот играл ему любимую музыку Розанны… Так он надеялся быть к ней ближе. Я… отравил его, капитан, потому счёл это лучшей смертью для человека вроде Монтессори. Его Светлость предательств не прощает и наверняка бы устроил ужасную и показательную смертную казнь. Пострадать могли даже его наследники. Я… не хотел этого. Потому что уважал Монтессори и потому что его ценила моя мать. Его казнь дурно бы сказалась на ее и без того слабом здоровье… Сказав это, Де Сарде опять отвернулся. Васко молчал, пристально вглядываясь в его черты. — Такова моя жизнь, капитан, — произнес эмиссар после короткой паузы, одновременно потирая свою шершавую щеку. — И раз уж вам так важно это услышать: да, я чертовски от неё устал. Здесь, на Тир-Фради, все должно было быть по-другому. Должно было… — он судорожно вздохнул и умолк, чувствуя как дрожат губы. Это казалось… неправильным. Но как ни приказывал себе, Де Сарде не смог унять дрожь. Тогда он просто закрыл лицо руками — абсолютно детская реакция. Но какая теперь разница? Раз уж вся неприглядная правда вылезла наружу… — Вы говорите, что «поможете»… Я не верю, — прошептал эмиссар. Ладони, прижатые к лицу, дополнительно приглушали его голос, делая его невнятным, нечётким, слабым. Из-за этого, а также из-за позы в целом, Де Сарде вдруг стал походить на ребёнка. Потерянного, забитого в угол ребёнка, на которого взрослые давным-давно перестали обращать внимание. Сбивчивая, непоследовательная речь лишь усиливала это впечатление и подчёркивала разницу между этим Де Сарде и тем, которого Васко видел на балу. Тот всегда, всегда был сдержан и отчуждён, даже улыбка его больше отталкивала, чем привлекала… — Я не верю, вам, капитан. Вы… У всех есть скрытые мотивы. Свой интерес… Так было и будет и… — У всех? — мягко перебил эмиссара Васко. — Даже у вашего кузена? Де Сарде не ответил, а навт не ждал ответа. Он осторожно положил ладони на руки эмиссара, которыми тот по-прежнему скрывал лицо. — Вы вольны послать меня к черту, Де Сарде, — произнес он, переходя на шёпот. — Но тогда не смейте и держать меня при себе… — Нет. В отличии от предыдущих этот ответ эмиссара прозвучал четко и уверенно. А уже в следующий миг он сам отнял руки от лица и посмотрел на Васко. Его глаза блестели, будто бы от слез, но в то же время слез не было. На щеках виднелся румянец, во взгляде застыла решительность и… что-то ещё. Что-то не совсем понятное Васко. Какая-то новая странная эмоция. — Я… согласен. Я принимаю вашу… вашу «помощь». Но вы на испытательном сроке, капитан. Я буду наблюдать за вами и… Он умолк, так и не говорив, и поджал губы. Васко, наблюдая за ним, усмехнулся: — А вы, оказывается, упрямый, да, Превосходительство? — И что в этом смешного? — Ничего, — кивнул Васко, продолжая улыбаться. Затем наклонился ближе к эмиссару, коснувшись головой его лба. — Вы ужасны, капитан, вы знаете это? — прошептал эмиссар едва слышно, чувствуя как вспыхивает лицо. От дыхания Васко, от его прикосновения, от переливающегося как моря взгляда. В душу словно репейник впились два противоречивых чувства — страх и нетерпение. Де Сарде боялся завораживающих глаз Васко. Боялся, что однажды не сможет не смотреть в них. И в тоже время он не забыл вкус недавнего поцелуя. Его жар, его винную горечь… Васко будто прочитал его мысли. Подняв руку, он медленно погрузил пальцы в волосы Де Сарде — лёгкое аккуратное движение. Почему-то оно напомнило эмиссару пощипывание пальцами струн на скрипке… странная мысль. Эмиссар закрыл глаза, позволяя себе насладиться прикосновениями Васко. Внутри ещё сидели осколки сомнений. Тонкий пронизывающий голос настойчиво требовал не поддаваться, вопил об опасности. Но… голос этот затих, когда губы Васко пришли в движение. Лоб, переносица, нос… Он целовал мягко и неторопливо, опускаясь ниже и ниже. Наконец, он достиг губ эмиссара и настойчиво прижался к ним, углубляя поцелуй. И в этот раз Де Сарде не стал противиться. Прижавшись к капитану, он приоткрыл рот, позволяя языку Васко беспрепятственно проникнуть внутрь. Пальцы впились в капитанский камзол, в ушах загудело дыхание Васко. Или это собственное? Оно билось и плескалось, словно бьющиеся о берег волны. И сам поцелуй, он напоминал морской шторм. Он горчил солью и перехватываю дыхание, он наступал, а затем отступал, чтобы обрушиться на Де Сарде с новой силой. — Милорд! Где-то на краю сознания, за пределами шторма, раздаётся резкий стук в дверь — три последовательных, но осторожных удара. А следом за ним — извиняющийся голос мажордома Ливиса: — Милорд… Простите старого слугу за вторжение, но… Прибыл посыльный из дворца. Его Превосходительство наместник желает видеть капитана Васко.