Читая между струн

Часы в гостиной отбили четыре раза. Их звон ножом разрезал саван тишины — Васко почти слышал треск невидимых швов. Он даже вздрогнул от неожиданности… и резко вернулся в реальность. Капитан осознал, что ночь медленно отступает. Что небо из черного стало темно-серым, что в комнате посветлело. Посветлело достаточно, чтобы рассмотреть лицо Де Сарде. Не только вблизи, как раньше, но и со стороны. — Кто вам рассказал о Клодин Конте? — повторил свой вопрос эмиссар, не дождавшись ответа от Васко. Он сидел на полу, подпирая спиной стену, лицо его не выражало никакой конкретной эмоции, казалось почти невозмутимым. Только плотно сжатые губы и серьезность во взгляде заставляли усомниться в этом внешнем спокойствии. — Она сама рассказала, — медленно произнес навт. — На балу прохода мне не давала, все штурмовала вопросами про «интересного лорда Де Сарде». На последних словах он сделал особый акцент в попытке скопировать манеру, с которой говорила Клодин Конте. Этим капитан хотел поддеть самого Де Сарде, посмотреть на его реакцию. Но, к его разочарованию, ничего не произошло. Васко, выждав короткую паузу, заговорил опять: — Поначалу я думал, что девушка увлечена вами, Превосходительство. Возможно, влюблена. Но кое-что в ее поведении заставило меня усомниться в первоначальных выводах. Клодин Конте… она… ненавидит вас, ведь так? Де Сарде не ответил. Не вздрогнул, не сменил позы, не отвел взгляд. Вообще никак не отреагировал на вопрос капитана. Фальшивое спокойствие тоже не исчезло с его лица. Если подумать… Почему оно вообще появилось? Ведь еще недавно эмиссар вел себя совсем иначе. Он злился, язвил, сквернословил, а сейчас… его будто подменили. — Ненависть… — вдруг произнес Де Сарде едва слышно и закрыл глаза. — Не думаю, что одного этого слова хватит, чтобы описать ее чувства ко мне… Эти слова поглотил громкий шелест листьев — за окном опять разгулялся утренний ветер. Где-то прокричал петух. Будто отвечая ему, защебетала другая, неизвестная птица. Можно было даже расслышать бряцание окованных железом сапог по мостовой — вероятно, отряд Монетной стражи возвращался с ночного патруля. Все это значило лишь одно: Новая Серена постепенно пробуждалась ото сна. Возвращалась к жизни после долгой мертвой ночи. В противовес этому спальня Де Сарде все больше напоминала… склеп? Да, пожалуй. Здесь было так же тихо, пусто и… мрачно. Не хватало разве только запахов гнили и затхлости. Но Васко мог их вообразить: сейчас это было удивительно нетрудно. — Что именно говорила вам Клодин? — вдруг спросил эмиссар, открывая глаза. — Ничего. Только расспрашивала о вашей работе, планах, отношении к придворным Константина… — Васко наморщил лоб, припоминая свой разговор с леди Конте. — И да. Она очень хотела знать, не намерены ли вы жениться на Сиоре. — Вот как… — медленно протянул эмиссар и вдруг тихонько усмехнулся. Смешок этот прозвучал невесело и как-то безжизненно. — Даже не странно… — Может, поясните, Де Сарде? — не выдержав, спросил Васко. Ему вдруг показалось, что мрачная атмосфера в комнате сгустилась. И даже воображаемый запах гнили почему-то стал отчётливее. Как будто бы он уже не был воображаемым… Резко захотелось встать, распахнуть настежь все окна и, высунувшись наружу, во все легкие вдохнуть свежий предрассветный воздух. Капитан сдержал этот порыв, но пообещал себе реализовать его позже — после всех ночных разговоров точно не будет лишним. Эмиссар, меж тем, молчал. С легким прищуром оглядывал капитана, во взгляде его появилась задумчивость. Он будто бы размышлял, стоило ли продолжать разговор. А затем — возможно, приняв некое решение, — Де Сарде резко откинулся назад, прижавшись затылком к стене. — Это случилось год назад, — начал он без предисловий. И без эмоций — голос его звучал удивительно сухо, будто эмиссар сейчас рапортовал о выполненной работе. — Граф Алексиус Конте пришёл к Орсеям с предложением женить Константина на его старшей дочери Эвелин и сестре знакомой вам Клодин. Довольно дерзкий поступок, но у Конте были основания для такого поведения. Много лет назад он поддержал Клода в его притязаниях на трон. Наградой за поддержку, помимо прочего, стало обещание князя связать узами брака детей из их семей. Но сразу сдержать обещание не вышло: сначала сами Конте никак не могли обзавестись наследниками, потом умер старший сын князя… Словом, все было не до того. А потом, подозреваю, князь попросту решил «забыть» об обещании. Но вот Алексиус Конте — нет. Эмиссар замолчал, переводя дыхание. Его взгляд пробежался по лицу Васко, а затем взлетел вверх, к потолку. — Брак Константина и Эвелин не сулил большой выгоды Орсеям. Конте — уважаемая семья, но не слишком влиятельная. Предыдущий граф был весьма азартным человеком и растратил немалую часть своего состояния в играх. А потом владения Конте пострадали от малихора. Пострадали гораздо сильнее, если сравнивать с Сереной и другими городами Содружества. Это породило множество проблем и еще больше ослабило положение семьи. С точки зрения князя родство с такой семьей не несет ничего, кроме проблем. Но отказать Конте он не мог — это дало бы повод оппонентам называть его лгуном, человеком, которому незнакомо слово «честь». Отказ также навредил бы отношениям двух семей. Обиженные Конте могли бы, например, лишить Его Светлость своей поддержки и перейти на сторону его политических оппонентов. Будучи человеком благоразумным, князь прекрасно понимал риски и поэтому не желал действовать опрометчиво. Он принял предложение Алексиуса и объявил о помолвке Константина и Эвелин. Но это для вида, втайне же он принялся искать способ расторгнуть грядущую свадьбу. Такой способ, который не навредил бы репутации семьи Орсей. Для этого князю понадобился я. Де Сарде едва слышно вздохнул, всё так же глядя на потолок. — Мне предстояло опорочить леди Эвелин. Создать вокруг нее прецедент, который бы дал Его Светлости повод безболезненно для себя расторгнуть помолвку. Но для этого нужен был план. Как опорочить молодую леди из уважаемой семьи? Подкинуть ей какую-нибудь дрянь в личные вещи, а затем пустить нужные слухи? Или запереть в одной комнате с мужчиной, а после растрезвонить на весь мир, что Эвелин изменяет своему жениху? Нет. Такие методы не сработали бы. Потому что леди не подходила характером. Весь двор знал, что она, в отличие от сестры, тихая, кроткая и не уверенная в себе. Она всегда и во всем подчинялась воле своих родителей. Даже брак с Константином, которого едва знала, восприняла спокойно, без единого возражения. Словом, идеальная дочь для родителя-аристократа. Поэтому не все и не сразу бы поверили в то, что такая леди, имея в женихах сына самого Клода д’Орсея, способна завести любовника на стороне… или совершить иную глупость. При таком раскладе поползли бы всяческие слухи, в том числе — невыгодные семейству Орсей. Клоду не нужна была лишняя головная боль, поэтому он искал более утонченное решение. Тогда… я предложил разыграть спектакль. Спектакль, который убедил бы людей, что я и Эвелин втайне лелеем друг к другу нежные чувства. Только представьте: невеста Константина и его кузен, каково? Шумиха поднялась бы знатная. Разыграть такой сценарий тоже нетрудно: нужно лишь позволить правильным людям увидеть нас вместе в правильных местах, а затем — распустить правильные слухи. Они, как пепел на ветру, разлетаются мгновенно. Уже через пару дней вся Серена поделилась бы на два лагеря. Первый осуждал бы нас с Эвелин и сочувствовал бы нашим родителям — ведь мы своим поведением порочим их. Второй лагерь жалел бы нас и тоже сочувствовал нашим семьям, ведь они оказались в такой сложной ситуации… И те, и другие не стали бы осуждать князя за разрыв помолвки, его репутация, репутация Константина остались бы незапятнанными… — А ваша? — резко спросил Васко. — А Эвелин? Де Сарде бросил на него быстрый взгляд и опять уставился в потолок. — Эвелин — дочь, пусть и не самой богатой, но все же уважаемой семьи. На ее руку нашлось бы много претендентов после разрыва помолвки. Константина она в действительности не любила и не расстроилась бы отмене свадьбы — тут скандал ей был даже на руку. К тому же, я, будучи причиной этого скандала, приложил бы все силы, чтобы его замять… Словом, все должно было закончится с минимальными потерями для всех. Но… Я ошибся. Де Сарде замолчал. Между его бровей пролегла морщинка — единственный внешний признак недовольства. — Мы виделись с ней с десяток раз, из них только три встречи были наедине — в том числе благодаря Константину. Как жених, он мог часто посещать Эвелин и приглашать на разного рода свидания. Однажды он позвал ее покататься верхом, но потом, согласно плану, нашел предлог сбежать, повесив свои обязанности сопровождающего на меня. Тогда мы впервые поговорили по-настоящему, без всей этой формальной чуши. Я узнал, что она много читает, мечтает побывать в Хикмете и обожает музыку. Тогда я пообещал сыграть ей что-нибудь из ее любимого — вот так мы условились о новой, второй, встрече. После нее мы уже были друзьями. По крайней мере я так думал. Для Эвелин наше общение значило нечто большее. Она так и сказала во время нашей третьей — и последней — личной встречи. Это стало полной неожиданностью. — Почему? — Васко недоверчиво хмыкнул. — Кто-кто, но вы-то уж точно должны были предусмотреть подобный исход. Де Сарде в ответ поморщился и коснулся рукой своей чёрной шершавой щеки. — Когда-то Его Светлость сказал мне, — едва слышно произнес он, глядя в одну точку, — что изувеченное лицо вызывает лишь жалость или отвращение. И это правда… Позже выяснилось, что мое лицо привлекательно для редких личностей с извращенными вкусами, как у… Азолиуса Парчотто. Но Эвелин была не такой, как Парчотто. Она входила в число тех, кто жалел меня, капитан. Знаете, что она спросила в нашу первую встречу? Не болит ли у меня щека… — Де Сарде мрачно усмехнулся. — И хоть под маской Эвелин не видела моего шрама, она никогда о нем не забывала. Это было видно по тому, как она смотрела на меня, по тому, как часто ее взгляд опускался на скрытую маской половину лица… Она жалела меня, капитан. И жалость — единственное, чего я от нее ожидал. Но… Он опять усмехнулся и замолчал. Васко тоже молчал, обдумывая услышанное. На улице, меж тем, посветлело еще больше. Но не в комнате эмиссара. Может быть, так только казалось, может быть виной тому была тишина — сейчас, когда Де Сарде замолчал, она опять ударила в уши, вновь превращая обычную спальню в затхлый склеп. — Что вы сделали, когда поняли чувства Эвелин? — спросил навт после длительного молчания. Эмиссар ответил ему почти мгновенно, будто ждал этого вопроса: — Ничего. К тому моменту уже вовсю циркулировали слухи о нас. Его Светлость готовился к последней сцене. Через день после нашей третьей встречи с Эвелин он вызвал нас обоих и чету Конте к себе. Князь отлично разыграл оскорбленного отца семейства. А после этого… Эвелин… — Де Сарде нахмурился. — Ей стоило объяснить, что наши встречи носили дружественный характер и никогда не выходили за рамки приличий. Что слухи преувеличивают. Тогда бы князь побушевал бы для виду и на этом все кончилось бы. Но Эвелин решила признаться. Она при всех заявила, что неравнодушна ко мне и поэтому не может выйти замуж за Константина. Она сама попросила отменить свадьбу, капитан. Это был порыв искренности, прекрасный в своей чистоте… но он был ошибочен. Своей просьбой Эвелин оскорбила Его Светлость. Он — важнейший человек во всей Серене, во всем Содружестве. Все семьи отдали бы самое дорогое, лишь бы породниться с семьей князя. Но тут кто-то заявляет, что не хочет замуж за его сына… это удар. Поэтому Клод ударил в ответ. Он не ограничился разрывом помолвки, но и наложил запрет на наши встречи, потребовал от Алексиуса компенсации за свое унижение, а Эвелин в течение двух лет запретил появляться на любых приемах и праздниках в Серене. Многие дамы, метившие замуж за Константина, после его помолвки и без того не любили Эвелин, а когда она сама отказалась от свадьбы, на нее обрушились волны критики и насмешек. Отвратительная по своей сути сторона людского общества… Но Клоду она была на руку. Все шло, как он и хотел. Свадьба отменена, все поддерживают это решение и дружно осуждают Эвелин за недостойное поведение, даже граф Конте полон раскаяния. Он готов на все, лишь бы замять дело. Разве не прекрасно? Де Сарде резко оборвал себя на полуслове и замолчал, крепко стиснув губы. Взгляд его на миг сделался жестким, в лице появилось напряжение, но так же быстро исчезло — маска непонятного, неживого спокойствия легла на его лицо. Васко внимательно наблюдал за этой метаморфозой, едва заметно качая головой. Сейчас Де Сарде напомнил ему мертвеца… Живого мертвеца, который очень хорошо вписывался в мрачную атмосферу комнаты-склепа. Почему-то стало душно. Васко опять захотелось вдохнуть свежего воздуха. Только голос эмиссара отвлек его от этих странных мыслей. — Думаю, вы понимаете, капитан, что после грянувшего скандала вся семья Конте сильно невзлюбила меня, — сказал Де Сарде, уронив взгляд на пол. — Особенно Клодин. Она — более бойкая по характеру и всегда стремилась защищать свою менее смелую сестру. Для нее я стал врагом, причиной несчастий Эвелин. Как-то она пришла ко мне и с порога сказала, что не простит меня никогда. — Что вы тогда сделали? — Поблагодарил леди за визит, — сухо ответил Де Сарде и, резко подняв голову, посмотрел на Васко. В его взгляде навт не увидел ничего похожего на эмоции. Не было ни сожаления, ни боли, ни радости, ни злости. — Что еще я мог сделать? Эвелин была моей работой, капитан. Я ее выполнил. Его Светлость добился своей цели, как и хотел. Его репутация и репутация Константина не пострадали. Все остальное — неважно. Он немного помолчал, а затем тихо спросил: — Признайте, капитан: я вам отвратителен? Васко не ответил. Поднял голову, бросив взгляд на окно, мысленно отметив, что небо посветлело еще больше. Сквозь распахнутые створки донеслись крики птиц — разнообразные, мелодичные, полные эмоций. Как долго они уже поют? Навт вдруг понял, что, потерявшись в истории Де Сарде, перестал обращать внимание на звуки окружающего мира. Живого мира. — А вы отвратительны сами себе, Превосходительство? — негромко спросил он. Глаза эмиссара расширились — во взгляде мелькнуло удивление. То была первая эмоция за долгое время. Де Сарде, вероятно, осознал это, потому что резко отвернулся, пряча лицо. И промолчал. Но Васко молчать не собирался. Все еще глядя в окно, он медленно заговорил опять: — Скажите мне, Де Сарде, что вы чувствуете? Вам больно? Стыдно? Страшно? Скажите это громко и четко. Ответом ему была тишина, но Васко это уже не удивляло. Выждав немного, он повернулся к Де Сарде и снова заговорил: — И еще скажите мне, Превосходительство: что вы чувствовали к Эвелин? Безразличие? Или вы… любили ее? — Какая вам разница? Вопрос прозвучал слишком резко — возможно, даже для самого Де Сарде. Потому что он тут же скривил губы — то ли от раздражения, то ли от досады. — Вы не договариваете, Де Сарде. Умалчиваете о своих чувствах. Хотите, чтобы я опять обо всем догадывался? — Я уже сказал вам: Эвелин была моей работой. Не больше, не меньше. Никаких чувств тут нет и не может быть. — Не верю. Васко помолчал, а потом добавил: — Вы не сможете скрывать свои чувства вечно, Превосходительство. И в том, что их нет, тоже не убедите. Теперь я знаю, что они есть. Их так много, что вы… просто сойдете с ума однажды. Де Сарде удивленно моргнул. На его лице промелькнуло нечто, подозрительно напоминавшее растерянность… И тут же исчезло. Удар сердца — и на лице эмиссара вдруг расплывается улыбка. Холодная, язвительная, отталкивающая. — Вы до одури прямолинейны, капитан, — насмешливо тянет он. — Но это — часть вашего обаяния, полагаю… Что-то в его тоне заставляет Васко насторожиться. Он хмурится и даже немного отстраняется от эмиссара. Но тот не позволяет. Он вдруг хватает капитан за голову и, притянув к себе, целует. Целует уверенно, крепко, сразу в губы. Его глаза при этом распахнуты — эмиссар следит за реакцией капитана. Тот дёргается от неожиданности, но вырываться не пытается или — не успевает. Потому что Де Сарде прерывает поцелуй так же резко, как и начал, одновременно отпуская Васко. — Ну как? — Де Сарде все еще улыбается. — Во что вы теперь верите? Васко молчит. На миг в голове воцаряется кавардак — поцелуй эмиссара оказался внезапным как буря и полностью спутал все мысли. Де Сарде, похоже, это понимает. Он усмехается. Затем отводит взгляд в сторону, вся его веселость пропадает мгновенно, будто смытая приливной волной. Эмиссар вновь обращается к Васко, и в этот раз голос его звучит серьезно: — Раз вы так настаиваете, капитан, то слушайте. Слушайте до конца… — он на миг замолкает, пристально глядя в одну точку. Затем шумно вздыхает и начинает свой рассказ — неторопливо, задумчиво и без пауз. — Когда помолвку отменили, Его Светлость решил отослать меня из Серены. По ряду причин. Перед отъездом я виделся с Эвелин. Я рассказал ей… многое. Не о том, что разрыв помолвки был организован специально — это было выше моих сил. Я просто хотел, чтобы она понимала, какой я человек. Кого она любила на самом деле. И еще я сказал ей правду о своих чувствах. Их не было. Я не любил ее, капитан. Но… общение с Эвелин заставило меня по-другому смотреть на некоторые вещи. Она была наивна, несмела, неопытна. И все же она нашла в себе силы сказать «нет», когда было нужно. Не побоялась ни князя, ни родителей, ни чужих сплетен. Пусть способ был выбран неудачный, главное, ей хватило мужества, в то время как я… Тут Де Сарде замолчал и повернулся к Васко. Глаза его как-то странно блестели, но их выражение было трудно понять. — Вы когда-нибудь ощущали свою неполноценность от одного лишь присутствия другого человека, капитан? — сухо спросил эмиссар. — Приходило ли к вам осознание того, что все сделанное вами ранее, вы могли сделать иначе? Лучше? Правильнее? Эвелин стала для меня таким осознанием. И это осознание… оно мешало. Мне нужно было от него избавиться, иначе… Он не договорил и медленно закрыл глаза, но тут же открыл их. — Словом, я решил переговорить с Эвелин. Рассказать ей кое-какие детали о себе. Я хотел, чтобы она возненавидела меня. Чтобы больше не смотрела на меня так… проникновенно. Тогда бы она стала такой же как все для меня. Перестала бы мне напоминать о… самом себе. О том, каким я был, каким стал и что потерял. Так я думал… Тут Де Сарде резко качнул головой, будто желая вытряхнуть из нее все мысли. — Я думал, она разозлится. Расстроится. Расплачется, что угодно! Но она просто смотрела на меня. В ее взгляде было разочарование. Оно было таким сильным, ярким и очевидным… От этого стало ещё невыносимее… Но хуже оказалось другое. — Эмиссар едва слышно вздохнул. — Она вдруг подошла ко мне. Она не кричала. Не обвиняла. Не высмеивала. Только попросила... Попросила снять маску с лица. И никогда больше не надевать ее… Проклятье. Последнее слово Де Сарде почти выплюнул. Его рука резко взметнулась к голове, пальцы погрузились в волосы, приводя их в беспорядок. — Я думал, та встреча будет последней, но все-таки проявил слабость. Поддался эмоциям и все закончилось обещанием. Я пообещал ей, что после моего возвращения в Серену мы увидимся вновь. И обсудим все снова, когда страсти — вокруг и в нас самих — улягутся. Она… черт, ни разу в жизни не видел такого рассудительного человека. Но знаете что? — тут Де Сарде посмотрел к Васко и слабо улыбнулся. — Это действительно была наша последняя встреча. Через месяц Эвелин забрал малихор. Я даже не знал о болезни, пока не появилась Клодин и не рассказала мне все в восхитительнейших деталях. Она сказала… сказала, что последние часы Эвелин были наполнены музыкой. Она специально попросила, чтобы ей исполнили «Возвращение домой»… Эту сонату я играл ей в нашу вторую встречу. Де Сарде судорожно вздохнул и вдруг резко ударил кулаком в стену. Улыбка на его губах стала шире, подозрительно напомнив оскал. А потом резко пропала — как пламя свечи на сквозняке. Лицо сразу потемнело, взгляд замер в одной точке. Эмиссар молчал. Молчал и Васко. Может потому, что в словах не было особой нужды сейчас, может потому, что навт и сам не знал, что сказать. Так или иначе, он не проронил ни слова. И даже отвернулся, давая этим эмиссару передышку, время, чтобы прийти в себя. Васко вновь устремил взгляд на окно. Со своего места он мог видеть только небо. В глаза сразу же бросились едва заметные розоватые полосы — первые предвестники скорой зари. Сквозь занавески прорвался неожиданно сильный порыв ветра, наполнив комнату прохладой и слабым, едва уловимым ароматом морской соли. То, что нужно, подумал Васко. То, что нужно, чтобы развеять эту затхлую атмосферу. — Вы услышали, что хотели? Сделали свои выводы? Довольны? — вдруг спросил Де Сарде, резко меняя тему. Голос его почему-то снова стал сухим и ровным. Васко отвлекся от своих мыслей и посмотрел на эмиссара. Тот смотрел в ответ, лицо его ничего не выражало. И только взгляд изменился, как показалось Васко: он стал холоднее и жестче. Острее. — Вы уже поняли, какой я человек? Тогда должны понять и другое: все услышанное сегодня вам не достанется даром, капитан. У всего есть цена. И ваша цена — это ваша свобода. После всего я просто не позволю вам так просто уйти. — У вас руки дрожат, Превосходительство, — медленно произнес навт в ответ. Эмиссар тут же уронил взгляд вниз, на руки — они действительно дрожали. Де Сарде стиснул зубы и сжал ладони в кулаки. Разумеется, это не помогло унять дрожь. Тогда Де Сарде нахмурился сильнее… а затем резко дернулся — из-за Васко. Тот неторопливо накрыл руки эмиссара своими и легонько их сжал. — И кто вам сказал, что я собираюсь уходить? — спросил капитан, наклоняясь ближе. Его лицо замерло в менее чем в дюйме от лица эмиссара. Тот напрягся — Васко чувствовал это по его рукам. Горячее дыхание Де Сарде обжигало губы. И немного щекотало. Навт изучал, смаковал это ощущение, одновременно разглядывая лицо эмиссара. Его глаза, обычно зеленые, в предрассветной серости кажутся такими же серыми. Они смотрят напряженно, с прищуром, с недоверием. Такое… новое, необычное выражение для всегда спокойного Де Сарде. И от того — особенно ценное для Васко. Он мысленно усмехается и окончательно стирает ту грань, что была между ними. Сначала его губы мягко касаются чёрной шершавой щеки, потом — подбородка. После этого навт неспешно подбирается к губам, но вместо того, чтобы сразу накрыть их поцелуем, отстраняется и смотрит в глаза эмиссара. — Вам и правда лучше снять маску, Де Сарде. И никогда больше ее не надевать. Эмиссар молча уставился на навта. Его глаза широко распахнулись, рот приоткрылся, выдавая даже не удивление — изумление. Васко лишь слабо улыбнулся в ответ… и, прижавшись к Де Сарде, запечатал его губы поцелуем.