He Was Made For Untidy Rooms and Rumpled Beds

      У Шэнь Юаня много чувств относительно его недавнего и самого беспрецедентного перехода в новую жизнь и тело. Большинство из них — злобные сирены, трубящие в затылке, озабоченные такими элементарными вещами, как: не сгореть заживо за обладание телом другого человека, научиться культивировать и попытаться понять, как закрепить причёску. Ведь его самые длинные волосы были, возможно, до плеч, после того случая, когда в тринадцать лет сестра заключила с ним пари. Кроме того, он всё ещё пытался выяснить, действительно ли в этом сяньсяском мире дерьмового кошмара, в котором он оказался, людей сжигали заживо. Обычные заботы, знаете ли… для человека, застрявшего в теле пушечного мяса персонажа из романа о жеребце.       По общему признанию, прилично выглядящее пушечное мясо, но пушечное мясо тем не менее. Во всяком случае, он не был распутником номер два. Он мог работать с приличной внешностью, а извращенцев номер два со слюнями, большим носом и раздувающимися ноздрями всегда убивали.       Эй, не называй его тщеславным, ладно? Чем ты красивее, тем больше шансов выжить в романах о жеребцах… в большинстве случаев.       Что-то вроде того…       Это сложно, но, суть в том, что если он и должен быть злодеем, то хотя бы хорошо выглядел и имел влияние. На тёмной стороне этого уравнения уродливые ублюдки умирали быстро. Его судьба, вместо быстрого обезглавливания, предпочитала многие, многие года пыток. Эй, он ничего не мог поделать! Вероятно, это тело выглядело красиво, когда плакало.       После первоначальной паники притвориться человеком, которым он, безусловно, не был, имея дело с Системой и разблокировав функцию OOC — после того, как Ло Бинхэ поселился в приемлемом месте, в его бамбуковом доме вместо дровяного сарая, в надежде, что, держа золотое бедро главного героя, он хотя бы быстро умрет...       После реорганизации своего дурацкого расписания так, чтобы старшие разделились на лидеров, которые обучат чередующиеся группы младших учеников ключевым боевым приемам. Затем они будут организованы, чтобы научить ещё более молодых шиди и шимей навыкам, которые уже изучили...       После того, как он научился использовать эти умения, чтобы на самом деле исправлять...       После того, как он научился одеваться, причёсываться, мыться и жить в этой нелепой одежде, когда привык жить в другой гребаной эпохе, где не было никакого культивирования, но была проточная вода (и его даже не волновало, что водные талисманы делали то же самое. Вообще он жил в бамбуковой хижине, как безмятежный монах с одеждой, зачарованной отражать грязь, и без интернета)...       После всего этого — лето пришло с удвоенной силой.       Поскольку он находился не в своём собственном мире, то ощущал ту же боль, что, должно быть, чувствовали викторианские девы в Англии, в грёбаных гигантских юбках и их бесконечных слоях. Он не просто одевался в удивительно практичную, древне-китайскую одежду, с которой был смутно знаком, а носил сянься версию этого наряда. Что означало:       Он носил от шести до восьми слоев.       Каждый день.       Независимо от того, выбрал ли он вариант своей мантии, в которой есть штаны или нет. Если он решил добавить брюки, другой слой неизбежно добавлялся в форме халата, чтобы сохранить правильный «силуэт». Здесь были слои, грубо разбитые, как у Шэнь Цинцю, и, черт возьми, теперь он был Шэнь Цинцю, согласно его пониманию. Оно получено путем догадок об одежде, когда он встал с лихорадки, и острым наблюдением за тем, как одевались остальные (поскольку никто ничего не говорил, даже не смотрел на него дважды, он делал большой шаг вперёд):       Один: халат из чистейшего и мягчайшего белого шелка, гладкий, как попка младенца, прохладный на ощупь, составлял первый слой. Никакого нижнего белья. Вместо него простой халат с боковым узлом. Были варианты с разрезами на боку и без них, в зависимости от ситуации с брюками. Нашлись также короткие версии, скользящие по верхним частям его бедер, в то время как длинные спускались до лодыжек.       Два: второй белый халат, с боковым узлом на противоположной стороне от первого, тоже из тонкого белого шелка, из того же материала, немного длиннее, чем первый. Этот с более, но ещё не самым высоким воротником.       Три: халат самого бледного оттенка зелёного цвета с воротником, достаточно длинным, чтобы почти полностью закрыть его шею. Он тоже был в разных вариантах сложности. Некоторые версии этого слоя напоминали ципао с границей вокруг края воротника и диагональной линией. Та часто невидима, скрыта слоями, которые пришли позже в более тёмном оттенке зелёного, проходящей поперек его шеи к левой подмышке. Более причудливые версии были украшены… цветами, иногда бамбуком, бамбуковыми цветами. Как бы то ни было, он не стал утруждать себя выяснением этого.       Четыре: прозрачная мантия с рукавами длиннее, чем рукава его самого длинного слоя в оттенках нефритово-зелёного или белого. Цель состояла в том, чтобы выглядывать из-под подола, когда он двигался, и вытекать из рукавов, будто он бессмертная неприкосновенная фея, плывущая по жизни. Он ненавидел эту мантию. Мучительно, потому что она такая гладкая и деликатная, и он продолжал бросать длинные марлевые… плавники… одежды в чай.       Пять: еще один белый или иногда зеленый халат. Снова большего размера. Этот, как ни странно, действительно замечен людьми. Его материал толще, есть различные варианты завязывания, разные пояса, которые он мог затем выбрать, надеть и т. д. Всё в версиях белого или зелёного цвета. Иногда с узорами. Как дерзко.       Шесть: большой зелёный халат, снова увеличивающий в размере и оттенке, но сохраняющий ту же самую ситуацию, с которой он работал. Без лесной или глубокой, почти черной зелени, которую можно найти в гардеробе. Как правило, рукава из пятого слоя видны насквозь, так как рукава верхней одежды заканчивались на сгибе локтей и шли с милыми маленькими узелками тщеславия, которые ничего не делали. У него были строгие мантии с длинными широкими рукавами и тяжёлой вышивкой, которые он засунул обратно в шкаф. Судя по коробке, в которую их поместили, (она нашлась спрятанной в задней части шкафа), тем же самым занимался и оригинал. -       Если он выбирал штаны (седьмой слой), приходилось надевать дополнительную одежду (восьмой, восемь слоев!), чтобы создать больше потока, когда он двигался… Цветок жасмина в прохладном весеннем бризе, или какая-то такая фигня.       Вдобавок ко всему, на нём были белые шёлковые носки, закрывавшие ноги до середины икр, а поверх них — обтягивающие белые сапоги, выглядящие почти как носки, но неожиданно крепкие. Также были нарукавники. Либо полные перчатки, которые он никогда не носил, так как прятал в коробке с одеждой, либо сяньсяская версия грелки для рук. Её он носил всё время. Они, плотно облегающие, вышитые простым узором, фактически доходили до его предплечий. Создавали маленькие бриллианты на задней и передней частях его ладоней. Некоторые обвязывались вокруг средних пальцев, что заставляло его постоянно думать о бесконечном желании показать средний палец системе и своей жизни… Жизнь оригинала, как раз, была безопасна.       Дело вот в чём: как только он освоился в своей жизни или жизни оригинала, которая, надеюсь, не закончится превращением в человеческую палку, тело решило напомнить ему, что снаружи жарко, как в пекле.       И нет, не имело значения, что он больше не потел. Он тихо умирал от теплового удара каждый раз, когда выходил на улицу.       В своих шести — восьми слоях.       Он вернул каждый оценивающий взгляд, который когда-либо давал любому подобному искусству. Не только мусорному огню, который в настоящее время был его жизнью, но и любой книге в этом жанре. Любой из них… потому что… слои. Он был человеком-луковицей. Марлей. Головные уборы и короны, нефритовые булавки и другие украшения, нахуй всё это дерьмо.       Он очень устал. Он жил в фантастичной, блистательной версии культивации, нарисованной в фотошопе людьми, которые не должны были носить придуманную ими одежду. Одежду, которую никто не собирался носить в реальной жизни. Даже в живых боевиках дерьмовая одежда и дерьмовые парики были далеко не такими сложными, как то, во что сейчас одевался Шэнь Цинцю.       Было жарко.       Он даже не смущался быть липким. По крайней мере, если он был липким, то понимал, что тело с ним согласно. Но нет, это Шэнь Цинцю, хладнокровный мерзавец с пика Цинцзин, чьё достоинство не могло вынести того, что жара его явно беспокоила.       Он был пустыней, ставшей плотью.       Сухое, сухое тепло, которое невозможно выпустить наружу, и без возможности как-либо охладить себя. Потому что, видимо, так же, как он больше не нуждался в еде, после определённой стадии тело культиватора больше не чувствовало тепла или холода, если они не были жизненно важными. Нет, он не привык к медленному периоду адаптации, который занимал годы за годами, когда его тело, по-видимому, отказывалось от определенных ощущений в соответствии с книгами по культивации, которые он читал. Он был новым… слегка использующим дух… в более привычное тело, в котором он «не чувствовал» жары… Он не потел, не горел, и, вероятно, не мог получить тепловой удар, но, ох, он чувствовал это.       Это тело не ощущало жара, как некоторые люди не считают кофе горьким.       Они привыкли к этому. «Приобрели» вкус. Под этим подразумевалось, что они пили его, пока не убедили себя, что он больше не горький.       Он не использовал это. Он привык к кондиционерам. Это то, к чему Шэнь Юань привык.       Кондиционер, удобный лед, который он мог купить, и мороженое на галлон.       Знаете ли вы, чего нет в Пути Бессмертного Демона? Всего этого. ВСЕГО этого. Нет кондиционера, нет льда, если только вы не культивировали эту ерунду (что он, конечно, сделал), и никакого мороженого.       Он бы сказал: «К чёрту всё его существование», но был уверен, что пойман в ловушку в мире, который когда-то был книгой, которую он читал. А в ней было определение этой фразы… так что… он не собирался искушать судьбу, бросая эти слова в воздух. Он просто собирался обдумать это. Очень твердо.       Когда мы вернулись к этому вопросу, оказалось, что ему жарко, неудобно, и он ненавидел свою одежду, волосы и все в своей жизни. И никакое количество охлаждающих супов Бинхэ не заставило бы его чувствовать себя лучше.       Поэтому, как только он установил свою личность и больше не проверялся обладателем… он решил поэкспериментировать. Немного.       Позволить… дать волю, если хотите.       Как это может навредить?

***

      Шэнь Цинцю просыпался каждый день с одними и теми же мыслями. Большинство из них отличалось нечестивым количеством точно такого же внутреннего скулежа о волосах. Можно было бы предположить, что ему наскучит повторять в уме одни и те же фразы о том, как он ненавидит делать прическу; можно было бы предположить неверно. Он был таким мелочным.       Однако, этим утром он собирался сделать что-то новое. Сегодня он собрал их в конский хвост. Прямо через нефритовую корону, с нефритовой булавкой и узлом, удерживающим её на месте. Лю Цинге подавится своей ревностью.       Он оставил несколько свободных прядей вокруг своего лица, чтобы обрамить его. Небольшое отличие в том, что передние пряди волос изящно падали на скулы, только чтобы потом быть затянутыми сзади в то, что он, в своем невежестве, мог описать только как половину крошечного пучка, половину конского хвоста, в то время как остальные его длинные, длинные волосы опускались вокруг него — вплоть до колен.       Как бы то ни было, пора идти.       Теперь у него так много волос, и, когда он укладывает их в любую приличную прическу, ему хочется кричать.       К тому времени, как он поднимается, он чувствует великолепную свободу открытых спины и шеи. Справедливости ради, бо́льшая часть шеи по-прежнему прикрыта воротником халата номер три, но, по крайней мере, он немного свободнее. Его волосы можно считать еще одним слоем одежды, учитывая их длину. Есть также восхитительно голый кусочек затылка, оставленный свободным, чтобы чувствовать блаженный ветерок, когда его волосы качаются вперёд-назад перед медным зеркалом, когда он немного качает головой, чтобы проверить, что всё это безопасно. Не хотелось бы, чтобы она развалилась на нем, когда он выполняет свои обязанности.       Он должен поддерживать свою репутацию.       Дергая кончик хвоста, он думает: «Да, он может работать с этим».

***

      Ло Бинхэ входит в столовую бамбукового дома, неся поднос, на котором стояли тарелки, наполненные вкусным белоснежным соусом, любимым его мастером, приправленным нежными жареными семенами лотоса и зелёным луком, только для того, чтобы чуть не уронить свой поднос на пол бамбукового дома.       Шидзунь стоял к нему спиной. Одна рука с длинными, изящными пальцами, коснулась частично обнажённого затылка, поглаживая красивые линии едва обнажённого позвоночника. Бинхэ может видеть, как волосы собираются в хвост, очерчивая идеальное место, которое рот может поцеловать.       Это самый большой участок кожи, который он видел у своего несравненного бессмертного Шидзуня, который изящен до костей, чья элегантность и красота могли бы посрамить лунную фею. Момент, который позорно проигрывается в его голове по неизвестным причинам. Часто это происходит поздно ночью… когда он один… Он отталкивал этот образ в течение нескольких недель. Он уверен, что это скоро пройдёт.       Каждое утро Бинхэ просыпается, зовёт своего мастера, не смея войти в его комнату. Простой зов, чтобы сообщить ему, что завтрак готов. Каждое утро Бинхэ готовит завтрак для своего мастера, каждый день он приходит, чтобы увидеть Шэнь Цинцю, одетого, с безупречными волосами, стоящего на коленях у низкого стола, совершенного, как статуя из белого нефрита. Каждый день он накрывает стол для своего Шидзуня, чтобы, по милости своего мастера, поесть вместе с ним.       Он имеет право наблюдать за тем, как Шидзунь поглощает пищу его приготовления, каждое изящное движение его запястья вяло отправляет небольшое количество пищи в рот.       По утрам его глаза полузакрыты. У другого человека их можно было бы назвать сонными, а у Шидзуня — томными нефритовыми озерами.       Сегодня он приходит к столу, чтобы увидеть, как Шидзунь обнажает затылок всего на дюйм, и почему-то у него болят задние зубы.       Бинхэ сглатывает, чувствуя, как жар пробегает от макушки до кончиков ног. — Ш-Шидзунь, этот ученик принес завтрак. — Ммм, поставь его на стол. У этого мастера впереди долгий день.       Честно говоря, если Шэнь Цинцю должен слушать, как еще один пиковый лорд жалуется на то, что, честно, не представляет ничего, кроме мелкой бюрократической ерунды на их ежемесячной встрече, он собирается огрызнуться. Или ударить их своим веером. То одно, то другое. Он почти уверен, что «оригинал» был таким человеком, который, если его толкнуть, ударит кого-нибудь веером. И не так красиво, как он иногда стучит по голове Бинхэ, а подло и жестко. Прямо по их лицу.       Он еще не дошел до этой точки, но эта мысль успокаивала. Жара делает его раздражительным. Он делает вдох, чтобы успокоиться. — О-о… конечно, Шидзунь, прости этого ученика за опоздание.       Шэнь Цинцю оглядывается на своего любимого ученика, чтобы увидеть, как его лицо краснеет. Его тоже донимает жара? Это должно быть тяжело для тех, кто имеет низкую культивацию, но, по крайней мере, они могут потеть, в то время как всё, что может сделать Шэнь Цинцю — это стоять здесь и печься.       Он вздохнул. — Это не стоит беспокойства, Бинхэ. Жара тебя беспокоит?       Ло Бинхэ видит, как Шидзунь смотрит на него с полуприкрытыми глазами через плечо. Одна рука всё еще бесцельно гладит затылок, другая играет с конским хвостом, спина слегка выгнута, и он снова сглатывает, проглотив слюну, скопившуюся во рту. Он думает, что если начнет пускать слюни, то его вышвырнут с пика. Поэтому он не делает этого, но хочет.       У Ло Бинхэ нет слов, чтобы описать, как сейчас выглядит его Шидзунь. — Н-нет, Шидзунь, этот ученик в порядке.       Этот мальчик… заикается от жары и до сих пор держится храбро. Сегодня он даст ученикам полдня отдыха. В конце концов, они заслужили это, если даже Бинхэ, его самый трудолюбивый и крепкий ученик, беспокоен. — Хм, этот мастер позволит тебе и твоим товарищам-ученикам отдохнуть полдня, учитывая погоду. Объявите об этом остальным. — О, конечно, Шидзунь, этот ученик будет слушаться.       Ло Бинхэ еще не поставил завтрак на стол. Он передвинул дрожащие ноги, чтобы поставить поднос вниз, и прочистил горло. «Я принёс завтрак». Его слова звучат неестественно.       Шэнь Цинцю поворачивается, чтобы скользнуть к столу, опускается на колени и берёт набор палочек для еды.

***

      Шэнь Цинцю быстро уходит на встречу. Его волосы развеваются позади него. Это великолепно. Он любит чувствовать ветер в своих волосах, когда летит на Сюя.       Сосредоточившись на полёте, Шэнь Цинцю пропускает это:       Лю Цинге чуть не свалился с Чэнлуаня.       Просто упал с ясного неба, видя эту знакомую спину, ставшую новой от вида длинных черных волос, колышущихся, открывая молочно-белую полоску его шеи.       Волосы парят на ветру, дразнят. Всё, что Лю Цинге может сделать — это остановиться, чтобы не схватить этот хвост и не дёрнуть назад, чтобы показать больше тонкой, лебединой шеи.       Он не уверен, что кто-то когда-либо видел шею Шэнь Цинцю. Он предпочитал рубашки с высоким воротником, как помнил Лю Цинге. Даже когда они были учениками.       Вместо этого Лю Цинге делает вот что. Он следует за Шэнь Цинцю, только достаточно далеко, чтобы тот не заметил его, чтобы он мог продолжать наблюдать за его шеей, как голодный волк.       Когда Шэнь Цинцю, наконец, замечает его, всё, что он делает — это двигается рядом с ним и ворчит. — Ах, шиди, как чудесно, что ты присоединился ко мне, — заявляет Шэнь Цинцю. — Твои волосы, — выпаливает Лю Цинге.       Шэнь Цинцю выгибает бровь. — Да, — говорит он. Это не вопрос, это утверждение. Он не собирается позволить комментарию Лю Цинге испортить его радость от того, что у него, на этот раз, открыта хотя бы часть кожи. Даже если это совсем немного. — Ты же не… — начинает Лю Цинге.       Шэнь Цинцю избавляет его от страданий, то есть отвечает своему шиди. Честно говоря, бедняга так плохо умел говорить… что угодно. Вытягивать из него слова было всё равно, что вытягивать кровь из камня. — Я пробую что-то новое.       Это совершенно нейтральный ответ, который никоим образом не намекал на то, что Шэнь Цинцю умирает от жары.       В этот момент порыв ветра решает изменить направление. Это превосходный шторм.       Ветер треплет его конский хвост так, что часть прядей попадает в глаза, что, в свою очередь, делает их красными и слезящимися. Другая часть прилипает к губам, зажатая между верхней и нижней, так как в тот момент он держал рот открытым. К тому времени, когда ветер снова меняет направление, (как раздражает то, что этого никогда не случалось, когда его волосы были фактически распущены), прядь волос свободно висит между губами Шэнь Цинцю. Он смотрит на Лю Цинге слезящимися глазами.       Его шиди смотрит на него, как олень в свете фар. Его глаза расширяются, прежде чем он краснеет. Он дважды открывает и закрывает рот прежде чем, не сказав ни слова, убежать.       Ну что же. Прекрасно. Шэнь Цинцю выплевывает волосы. Он понятия не имеет, почему его шиди так убегает. Он даже не опозорился, подавившись собственными волосами.       Кроме того, Лю Цинге попал в тот же порыв ветра, но с ним ничего не случилось. Как несправедливо. У него даже был хвостик. Уф, какая наглость. Ну, по крайней мере, он убежал. Может быть, он опаздывал или что-то еще? Во всяком случае, Шэнь Цинцю не придётся пытаться обмануть кого-то, чтобы выйти из этого затруднительного положения.       Часть его волос, всё ещё мокрых от слюны, прилипла к лицу. Мягко вытянув два пальца, он снял прядку, уставился на нее, прежде чем отпустить.

***

      К концу встречи Шэнь Цинцю узнаёт две вещи. Пиковые лорды на самом деле страдают от жары, если краснота их лиц является каким-либо признаком, и он, вероятно, не может ходить с хвостом.       Дело не в том, что это не в его характере, а в том, что… он просто… продолжает… играть с этим… но это не его вина. Просто он такой лёгкий, как маленький хвостик, такой мягкий и гладкий, и он уверен, что ему нужно быть достойнее животного.       Ну что ж, он уверен, что сможет найти другие вещи для экспериментов. Может быть, в уединении своей бамбуковой хижины. В конце концов, там всегда был только Ло Бинхэ, а иногда и Мин Фань, но не другие. Ло Бинхэ он не мог сделать ничего плохого, он всё еще был уважаемым учителем, который не толкнул своего ученика в пропасть, что означало, что его достоинство, вероятно, останется нетронутым.       Кроме того, Бинхэ был воспитан прачкой. Теоретически, если бы Шэнь Цинцю просто вёл себя так, будто то, что он делал, было нормальным для него, Бинхэ не знал бы ничего лучше.       В конце концов, кто знает, что эти уважаемые культиваторы делают за закрытыми дверями?