руки по локоть в Вас

…столько слухов про него — про королевскую семью так не болтают, как про местного инквизитора. Прежде воин, ныне — покровитель церкви, руки алы от крови нечестивых, ранняя седина испила светлые волосы до прозрачности, одежды черны, и оттого не видно на них ни копоти, ни тёмного пепла от тел, в коих прежде клубились и дёргались грязные души. Лицо его извечно спокойно, голос ровен и рука тверда. Фукудзава Юкичи — гром и молния грешников, каратель ведьм и ведьмаков, предающий развратителей, бесовских пособников и жестоких убийц справедливости божьего суда. Великий из инквизиторов, — и каждая шелудивая шавка боится скалить при нём клыки. …бродячим псом приходит в их город странствующий в длинных одеждах. Он не ходит в церковь и пьёт вино словно воду, белозубый и темноглазый, с ним любят говорить дети и юродивые, его сторонится обычный люд; месяца не проходит, как донос на путника, что осел в постоялом дворе на отшибе, лежит на столе инквизитора. Внимательный взгляд проходится по ровным строкам. «Дазай Осаму», — гласит одна из них. …лукавые глаза незнакомца будто в вечном поиске, беспокойно и жадно глядят они на окружающих, словно пересчитывая, перебирая: нет, нет, всё не то. Когда инквизитор Фукудзава, мановением руки оставив сопровождение далеко позади, находит его у старого кладбища, странник оборачивается беспечно — на шаги, которые не услышать простому человеку, — и замирает, налетев будто всем собой на каменную стену. В молчаливом приветствии Фукудзава Юкичи протягивает ладонь, и Дазай Осаму коротко жмёт её, обжигая ожившим, взметнувшим вглуби своей костры инквизиции взглядом. Улыбка на губах его больна, и тень на лице инквизитора будто сгущается. С первой встречи им обоим известно: всё кончится смертью. …смерть обходит странника стороной, словно покровительствует ему некто свыше. Отчасти так оно и есть, но не ангел в белых тканях благословляет его на рассвете, — глубоко после зари, скрываясь в ночных тенях, приходит к нему человек в чёрной робе, и шаги его не слышны, словно и нет его вовсе. Доносов всё больше: и глаза грешны, и улыбка порочна, и дьявольски остёр развращённый, не от мира божьего ум. Пользы от Дазая Осаму много, но больше вреда тем, кого со скуки выводит он на чистую воду, позоря местную жандармерию. Легко даётся ему помощь немощным людям — и потому сильнее его страшатся. Легка помощь и сильнейшему из людей, сильнейшему ли из не?.. — об этом прозорливый странник молчит, свято храня нечестивый секрет слуги божьего. Руки его глубоко пьют чужую силу, очищая от тяготы знания, превращая в человека — обычного, без колдовских способностей, без ведьмовской печати на душе. Таков Дазай Осаму — случайный врачеватель будущего своего палача, наслаждающийся последними днями жизни в безмятежном покое. Скользят прохладные руки по лицу и плечам, забирают нежным свечением всё без остатка, и жмутся тёплые губы меж линий лопаток, туда, где положено быть основанию белых ангельских крыльев. С губ отчего-то так и просится горький пепел. Таков Фукудзава Юкичи — вечно правый мучитель того, кем обласкан со всех сторон, с тяжёлой печатью неиспитой боли на челе. Сжимают пальцы мечника упругое горло, метят худые плечи синяками, отдают свои тяготы кожей к коже, и клеймят сухие губы в самую сердцевину макушки, аккурат меж мнимых изогнутых двух рогов. На губах ничего, кроме обычного, насквозь человеческого вкуса. …перед казнью странник исповедуется, едва ли искренне сокрушаясь в своей жалкой неполноценности, и инквизитор лишь роняет негромко, не смея взглянуть в глаза: — Все люди равны. …и головы людские отсекаются с одинаково тошнотворным хрустом. Влажно всхлипывает рассечённая надвое плоть, брызжет алая кровь, заливая привыкшие пить её доски. Инквизитор Фукудзава смотрит Дазаю Осаму в широко раскрытые глаза, и те глядят в ответ, и отрубленная голова будто нарочно клонится ближе к носкам сапог — напоследок коснуться губами, за что-то почтить. Есть ли за что почитать худшего из божьих слуг, осквернённого не менее, чем каждый из им казнённых? Разве что лучшему из дьявольских отродий, редкому из тех, что находят причитающуюся душе своей карающую длань, и верным псом следуют за ней. …посмертие ему не помеха.