руки по локоть в Вас

Говорят, в отделение он вошёл сама невозмутимость. Напугал стажёрку, добавил уборщикам работы — заляпал пол, толком не пережав, не наложив жгута. Обмотался какими-то жухлыми бинтами и заявился как ни в чём не бывало. Ещё говорят, что пока его оформляли, — очевидно, дружно сбитые с толку его настроем, — телефон той самой стажёрки, спешно записанный на окровавленном клочке бумаги, оказался в кармане его плаща. Это Фукудзава Юкичи застал лично: алые девичьи щёки в контраст халату и нездорово бледному лицу напротив, замаранная бумажка в правой руке, левая — на столе, в ворохе бинтов и широких пятнах крови. Фукудзава Юкичи видел его с самого начала, но все по-прежнему — говорят. Только и разговоров, что об этом ненормальном, всё отделение на ушах, и каждому необходимо подойти лично и спросить: как так вышло? всё ли в порядке? руку удалось спасти? в какой он палате? можно ли?.. С его же слов — пустяковый инцидент, с его же слов — он в полном порядке, и, да, Фукудзава в состоянии спасти руку, особенно когда повреждён один лишь мизинец. Он в четвёртой палате. Нет, нет. Нельзя. Все говорят, говорят так, словно это не хирургия и здесь не принимают по полдюжины неосторожных идиотов на дню. Словно шок порой не делает из идиотов ещё больших идиотов. Словно местный наркоз и нервы не могут заставить их улыбаться во весь рот, пока Фукудзава ампутирует раздробленную фалангу, пока зашивает и накладывает перевязь, пока кидает случайные взгляды глаза в глаза. Фукудзава Юкичи — единственный, кому нет никакого удовольствия обсуждать странного пациента. Пациента зовут Дазай Осаму, у него двадцать шесть лет жизни за плечами и девять пальцев на руках. Его хирург, Фукудзава Юкичи, не хочет о нём говорить. Через две недели его выписывают. *** Во второй раз это вновь мизинец — становится интереснее. Его привозят на скорой: рубленная рана глубоко взрезала сухожилия, палец вновь не спасти — кости вновь отчего-то в крошево. Он улыбается, подмигивает медсестре и младшему хирургу, говорит, мол, нелепый случай: рубанул ножом для резки мяса, затем прищемил ящиком, пока искал бинты. Всё просто, bad luck, как говорят американцы, вы были в Америке, мой ангел? Персонал действительно ангельский — сплошь сочувствие и разговоры до следующей смены, и ни одному не ясно, что рана нанесена не от себя, и кость дробили не в один и не в пять ударов, навскидку — как минимум восемь, а тот, кому это видно без детального изучения, о. Он не хочет говорить об этом, ампутирует, шьёт и молчит, игнорируя голодные взгляды из-под заметно отросшей за эти годы чёлки. Две недели, и Дазай Осаму более не его пациент. *** В третий раз разговоры переходят в тревожный шёпот и предложение вызвать полицию, словно полиция может помочь, когда дело касается Дазая Осаму. Его сторонятся, отводят взгляды. Остались те, кто смотрят с восхищением, мечтая о чём-то страстном и извращённом. Страстный и извращённый говорит с Фукудзавой Юкичи до ожидаемой головной боли. Говорит о сущих пустяках: — Словно зубы мудрости удалять. Справедливо добавляет: — Жаль, что вы не дантист. Фукудзава Юкичи и сам жалеет отчасти. Выкорчёвывать зубы легче и быстрее, у пациента бы не было возможности говорить и он бы не задерживался в госпитале надолго, а так — три недели по настоянию хирурга. В нём говорят остатки милосердия, сам он говорить — о и с — по-прежнему не желает. *** Через полгода Фукудзава Юкичи проводит полную ампутацию левой кисти, двупалой левой кисти, раздробленной в энное количество осколочных, точное число — в карте, где причина обращения: случайное повреждение при неверной эксплуатации… весьма убедительно, чего и говорить. Проводить профилактическую беседу отправляют новенькую: она не видела Дазая Осаму до сегодняшнего дня, не слушала опасений коллег и вышла из четвёртой палаты с припухшими губами. Фукудзава Юкичи может не говорить сколь угодно и желал бы вдобавок ещё и не видеть. Но он видит и видит прекрасно: голод и азарт в глазах его пациента стекленеют до матовых помутнений, улыбка съезжает вкось. Он видит, как дёргается рука в попытке ухватиться за край халата, но хватать нечем: воспалённый перешитый срез запястья в обильной перевязи. Рука бессмысленно дёргается, и Фукудзава Юкичи, собирающийся покинуть палату, делает вид, что его это остановило. Он даже наклоняется — по-прежнему молча. — Он так по вам скучает, — с улыбкой шепчет Дазай Осаму ему на ухо, касается кромки уха губами, касается губами гладко выбритой челюсти, и касания эти не так жгут, как жжёт клановая татуировка на спине, шире и ярче той, что на лопатках его пациента. Кто знает, быть может, он закончил её. Фукудзава не собирается спрашивать. Он лишь уточняет: — Я не скучаю по нему. — Как и я по вам, — спешит поддержать своего хирурга Дазай Осаму. Сама невозмутимость, обманешься и не заметишь. Фукудзава рад бы не замечать. — А вот по пальцам — очень даже, — на оставшейся руке их четыре, на каждой стопе ровно столько же. Проклятый Дазай Осаму, посланец от носящего имя Смерти, дышит в лицо своей дурной улыбкой, и как бы ни могло быть жаль, — но его не жаль, ни капли, — Фукудзава не собирается говорить с ним. Он лишь целует своего пациента в холодный лоб, сухо, почти по-отечески. Почти — потому что не только Дазаю Осаму осталось помнить фантомное ощущение этих пальцев, его хирург, Фукудзава Юкичи, помнит их ничуть не хуже, но едва ли это что-то меняет. И тогда, и сейчас — он ценен тем, что делает свою работу холодно и молча, подобно лезвию катаны, подобно скальпелю. Подобно аккуратным ножницам, срезавшим непослушную косматую чёлку каждые полгода. И потому иссекать Дазая Осаму не так уж сложно. Что с руками, что без — едва ли он сумел бы удержать одно сердце, ампутированное годы назад. Забытые, столь же аккуратно вырезанные из тела жизни годы.