руки по локоть в Вас

Он уже делал так лет пятнадцать назад — тогда Мори-сенсей покровительственно сжал его плечо, подался вперёд, ближе к визави, и Дазай покорно оттеснился в сторону. Претворить в жизнь такую шалость при Мори-сенсее не представлялось возможным: он просто обратил на себя внимание и умышленно проиграл. Ему было двенадцать — ему было можно. Сегодня статная фигура Фукудзавы вновь непоколебимо стоит напротив и изучает его из-под сосредоточенно прикрытых век. Руки величественно спрятаны в широких рукавах хаори — всё та же старомодная воинская осторожность при нём. Прошедшие годы — каждый тяжестью и суровой красотой на бесстрастном лице. То же нежное лукавство на губах Дазая — и столь же просто протянутая рука. Это смешно. Дазай почти надеется на то, что сейчас Фукудзава выпростает ладони — и на каждой будет по перчатке. Фукудзава улыбается, сощурившись, и ровно пожимает ему руку. Человек правительства, обязательным третьим лишним присутствующий на их первой — ха-ха — встрече, не сдерживает поражённого вдоха. Свой собственный Дазай прячет глубоко в груди, но разнёсшиеся вширь зрачки выдают его с головой. Он вновь проигрывает, на сей раз без умысла: перед глазами несутся вскачь картины кровавых боен и холодных лезвий, а ярче всех вспыхивает белым глубоко открытое горло, и эта извечно раздражающая небритость колет Дазая непрошенной ностальгией. Сжав руку Фукудзавы крепче, он сгибается и смеётся, смеётся, смеётся, пока не выдыхает и не обещает: — Мы с вами сработаемся, — в унисон с Мори в своей голове. *** Пускать потомка стоглазых йокаев внутрь себя так просто, словно это в порядке вещей, — то же самое, что предложить разделить постель при первом же рукопожатии. Поразмыслив, Дазай решает, что весомых поводов для отказа на порядок меньше тех, что говорят о согласии. Он приходит к Фукудзаве в кабинет, садится на стол и выходит через четыре минуты с беззаботной улыбкой, чужим обещанием и теплом гладко выбритой щеки на пальцах. Рампо, неестественно расправив плечи, медленно идёт к выходу, не смотря на Дазая, но пересекая его путь — так, словно жаждет столкновения. Он выходит, дверь бесшумно захлопывается, и Дазай улыбается Куникиде — «ребёнок», но Куникида не понимает, а Йосано нет в комнате. Вот и хорошо. Вечером, сидя в двухместном номере мотеля, Дазай пьёт хорошее вино, заедает хреновыми консервами и до последнего не верит, что кто-то ещё войдёт сюда. Никто и не входит — лишь предупреждающе стучит, и Дазай слишком трезв, чтобы идти открывать с лёгким сердцем. Но он открывает. *** Кожа под бинтами не более нежная, не более ровная, чем та, что на кистях: те же редкие, нехорошие шрамы, следы юношеской поры по спине и плечам, родинки и волосы, уже — капли пота, потому что времени не так много, как хотелось бы. — Такое бестактное любопытство, — смеётся Дазай, гладит сильную грудь, жесткую проседь на ней и тёмные соски, пока перед глазами — ненавистные глаза и нещадно растрёпанная по рабочему столу темень тонких волос. Он был бы и рад видеть другое: юного Рампо, реки крови, монотонное ухаживание за катаной, менее монотонное — за девушками, но здесь и сейчас Дазай не волен выбирать, потомственная сила выбирает за него. Она, как и двое в комнате, выбирают Мори, и это то, с чем нельзя не смириться. — Я верю в равенство в людях. Это справедливо, — парирует Фукудзава и едва заметно колеблется перед тем, как сжать его — сразу во всю длину. Дазай знает о чём он думает — для этого нет нужды лезть в чужие мысли — и честно борется с хохотом. Рука на члене добросовестно помогает ему, и веселье практически сходит на нет. Горечь от ритмично двигающегося затылка с по-дурацки завязанными волосами — едва ли. — Вы говорите это каждому, кому довелось оказаться под вами? — это глупо, разумеется, и ему давно не двенадцать для такой безвкусицы, но всегда можно сделать вид, что так и задумывалось. Однако Фукудзава слишком опытен и слишком давно знает человека, воспитавшего его, чтобы не заметить уязвлённость. — Каждому потомку хакумэ, не сомневайся, — шепчет он Дазаю на ухо, и это так дёшево, что тот окончательно расслабляется; где-то внутри он слышит, как Мори говорит о чести — и как Фукудзава парирует, ведь у караса-тэнгу отродясь не водилось ни чести, ни совести. Бинты сходят слой за слоем. Спустя время Дазай, нагой и заласканный, садится и опрокидывает Фукудзаву спиной на простыни, широко встаёт коленями по бокам его бедёр. Высится, кончиками пальцев чертит линии по твёрдому животу. Заканчивает ниже, соскальзывая с подвздошных костей, ни касанием более. Раскидывает руки в стороны. Обещает: — Вам не понравится. Фукудзава едва заметно кивает, не отрывая сосредоточенного взгляда, и Дазай закрывает глаза. И открывает глаза. Каждую сотню. Их множество: стройными линиями и хаотичными россыпями они покрывают тело, оставляя свободными тонкие полосы кожи друг меж другом. Дазай видит всё. То, как медленно взгляд Фукудзавы ползёт ниже, — тоже. Как тут удержаться. — Вы действительно затеяли всё это ради?.. Дазай насмехается. Фукудзава резко прекращает рассматривать его между ног и безошибочно переводит раздражённый взгляд на нужную пару глаз. Ему наверняка хочется сжать покрепче за нахальство, но он, как и полминуты назад, не знает, как прикасаться к подобному, и лишь потому руки его до сих пор безвольно лежат и бездействуют. — А теперь, — улыбается Дазай ещё шире, — позвольте узнать о вас всё, Фукудзава-доно. Перед внутренним взором — Мори, чуть ближе, чем нужно для поцелуя. Дазай смежает глаза, каждый из них, нависает, сжимает горячие плечи, целует сам — и в эту ночь, как кажется, не видит более ничего, кроме самой ночи.