руки по локоть в Вас

Когда гладкая, лишённая всяких углов фигура выпадает из ослабших пальцев, Фукудзава сперва предупредительно выставляет ладонь, весомо вглядывается в безмятежные глаза напротив и лишь затем наклоняется за укатившимся к ножке стола конём. Дазай послушно сидит напротив и не двигается. Медленно покачивает головой — не может и не хочет избавляться от этой дурной привычки, сколько бы Фукудзава не говорил о необходимости беречь кожные покровы шеи, особенно тонкие, одни из самых восприимчивых к повреждению. Дазай и на эти его слова покачает головой, улыбнётся воспалённым ртом, но не прекратит. Таково его сопротивление и болезни, и лечению, и собственной слабости. Ещё он всегда играет чёрными — без преимущества. Фукудзава выпрямляет спину; конь возвращается на своё место. — Конь, D5, — улыбается Дазай. Его покачивания мелкие, неритмичные. Так он справляется с болью. Одного толка, но разных причин: ощущаемая намеренно глушит ту, что случается без его желания. Правила требуют немедленно вызвать как минимум двоих из мультидисциплинарной команды и провести диагностику левой руки. Вместо этого Фукудзава легко кивает и перемещает чужого коня на D5 — на шаг ближе к собственному поражению. Спустя полторы минуты Фукудзава своей же рукой ставит себе мат, ведомый негромким голосом. Дазай скупо смеётся — от широких улыбок с лица слезает кожа — и говорит: — Вы проиграли, Фукудзава-сенсей. Фукудзава смотрит на него. — Да. Проиграл. *** Паук приходит и обольстительно, совершенно безлико улыбается. Рядом с ним вышагивает маленькая девочка, абсолютно здоровая только на первый взгляд: здоровых детей у паука нет. — Мори-сан, — щурится Фукудзава. Ему неприятен этот человек. От его голоса болит голова, от его взгляда зудит кожа. От его прикосновений Дазай кровоточит, от его слов — смеётся до рваного рта. — Фукудзава-сенсей, — кивает Мори. Ему нравится главврач его клиники. В частности тем, что он — один из тех немногих, кто работает только врачом, и никак не связан с теневой деятельностью. Последние лет двадцать как минимум. Фукудзава упрямо ведёт Мори до дверей палаты. Ему хотелось бы присутствовать при этой встрече, но у него нет права. У него также нет морального права оставлять Дазая один на один с главой мафии. Бабочка в паучьих сетях. Фукудзава не сохранит ей покой, но невмешательством может сохранить жизнь. Стиснув зубы, он пялится в захлопнувшуюся дверь. Проиграл. Снова. *** Когда-то не так давно Фукудзава сидел и обтачивал шахматные фигуры. Заново покрывал их лаком. Дазай долго смеялся и попросил поцеловать себя. Пришлось отказаться и признать своё поражение. *** Вечером, когда Мори, ласково распрощавшись, уходит и уводит за собой девочку, увлеченно посасывающую собственные пальцы, Фукудзава входит в палату и запирает её — так спокойнее. Дазай на это тонко улыбается, не выпуская из облачённых в перчатки рук папку с бумагами. Его глаза воспалены, но он продолжает читать, не обращая внимания ни на усталость, ни на боль, ни на посетителя. Фукудзава наблюдает: Дазай буксует на нижнем абзаце, перечитывает его несколько раз. Затем откладывает папку и закрывает глаза. Выдыхает. Выдержав паузу, осторожно оборачивается на Фукудзаву, и взгляд его не в пример яснее, чем минутой ранее. На его щеке влажно блестит воспалённая кровавая полоса. Её следует обработать, поэтому Фукудзава молча отходит к ящику с препаратами. — Что на этот раз? — Элизе стало интересно. — И она решила выткнуть тебе глаз? — бесстрастный, Фукудзава разворачивается. К бессильной ярости нельзя привыкнуть. Всё, чему он научился, — скрывать её. Не от Дазая, разумеется. — Нет. Это ласка Мори-сана, — честно отвечает Дазай. — Она довольствовалась рукой. Подходя к кровати и садясь на стул, Фукудзава чувствует лишь одно: ему совершенно не хочется видеть то, что скрывается под бинтами на его левом предплечье. По намётанному взгляду бьёт очевидное отличие перевязи от той, что покрывает большую часть тела. Левое предплечье бинтовали сызнова — после того, как обнажили и позволили… — …хорошо, — только и произносит Фукудзава, глядя на окровавленное месиво заместо поверхности левой руки. В нём угадываются четыре тонкие борозды, как от небольшой когтистой лапки. — Далеко пойдёт, — улыбается Дазай. Он, бесспорно, прав: любому из тех, кого ведёт Мори, предстоит зайти так далеко, что назад дорогу не отыщет ни один из них. Фукудзава шёл поодаль — и до сих пор плутает, неуверенный, сошёл ли он с этого пути. Какое там: напротив сидит Дазай Осаму, ребёнок-бабочка, в очередной раз покалеченный с его допущения. Кажется, Фукудзава единственный, кого это не устраивает: орудуя более целой рукой, Дазай открывает вторую папку. Это досье. — Так ценить твой мозг и так издеваться над телом, — цедит Фукудзава, сменяя бинты поверх наложенной атравматики на свежие. — Не будьте идиотом, — отвечает Дазай, и это тоже правда — в больных глазах мораль Фукудзавы отдаёт идиотизмом. — Повернись. Пока он сосредоточенно отточенными движениями укрывает сочащееся повреждение на худой щеке, Дазай не сводит с него воспалённого взгляда. — Вы проиграли, Фукудзава-сенсей, — тихо говорит он, ребёнок-бабочка, вековая свихнувшаяся мудрость в теле шестнадцати лет. — Что вы теряете? Его занудная философия всегда таит за собой простые вещи; силой его непостижимых криминальных мыслей из ночи в ночь решаются судьбы, правая рука главы Портовой Мафии, больное дитя, не выходя из палаты убивающий по всей Японии, — и слабость его в очевидном. Просчитывая чужие жизни на десять шагов, самостоятельно он не осилит и пяти. Он выпрашивает любви, он сам льнёт к паучьим лапам Мори, он вскидывает острое лицо и мелко качает головой, и боль привычно глушит ту, что он не хочет испытывать, — боль очередного отказа. — Тише, — просит Фукудзава. Он оставляет на лихорадочно горячих губах тень поцелуя, призрак касания, неполноценный грех. Болит так, словно он знает, каково это, когда заживо слезает кожа. Он снова проигрывает — тому, кто всю свою жизнь принимает за проигрыш.