руки по локоть в Вас

— Это забавно, — обманчиво живые пальцы нервно гоняют карандаш по столешнице. — Я знал четверых, что считали меня живым человеком. Для двоих… — теплая улыбка касается краешка рта. На это невозможно смотреть без дрожи — до того честно, — для каждого из своих напарников я был несчастным средоточием порока. Гадкая душа помноженная на полезные умения. И пустая голова. Он демонстративо стучит костяшками по виску. Тихий шероховатый стук — такой естественный, каким быть не должен. — Двое других же, хм… считали, что я заплутал и все никак не выберусь… словно дитя, верно? Несуразный больной ребенок. Все еще несчастный. Так вот, один из них мертв. Карандаш с сухим треском ломается на две части. — А второй — вы, Фукудзава-доно. Дазай улыбается так нежно — людям с такой улыбкой опасно верить. Людям с такой улыбкой. Людям. Опасно. — И я благодарен вам. Поверьте, это приятно — быть живым. Даже если и несчастным. Вы наверняка это понимаете. Прелесть возможности ошибиться… Умение составлять алогичные цепи причинно-следственных связей… Руководствоваться собственными чувствами. Будьте уверены, я способен оценить красоту этих заблуждений. Заблуждения ведут к точке невозврата. В какой-то момент крепкая хватка Дазая становится немилосердно механической, нездоровый блеск глаз сменяется остекленевшим искусственным отливом. У него были теплые губы. Были теплые руки. Было — почти — самое тревожащее дыхание, что Фукудзаве доводилось чувствовать. Но невозможная его голова держится на идеально круглом шарнире. Стянув бинты с шеи, он медленно крутит ею напоказ: затылок уходит глубоко назад, острый подбородок вздергивается под неверный свет ламп, на обнаженное горло ложатся косые полутени. А затем шарнир скрипит едва слышно, и голова описывает широкую дугу, заваливаясь набок. От этого скрипа и кукольной улыбки Фукудзаве подбило желудок и коротко вывернуло желчью себе же под ноги. После твердые пальцы коротко отерли его рот. Перепроверили путы. Придирчиво прощупали пульс. — Очаровательный жизненный ритм. Дазай выглядел живым — и спокойно объяснил, что так работает способность Коллоди. — Он имеет удивительно нежный взгляд на суть вещей. Щелчок запястного шарнира. — Вы оправдаете каждую мою часть, огибая самый очевидный ответ. Такова цена заблуждений. Шероховатое, плывущее перед глазами лицо клонится ближе. Дазай не дышит. От него не исходит человеческого тепла. Но смотрит он, что смешно, до боли знакомыми глазами. — «Все люди равны», верно? Мори-сенсея всегда веселила эта формулировка. Фукудзава закрывает глаза с явным чувством: на сей раз это точно конец, и последнее, что он услышит, — исповедь неполноценного человека. — Постарайтесь понять… Будь это возможно, мне было бы жаль. Этого Фукудзава уже не слышит.