Однажды в Луизиане

— Эй, бро? — Кацки дернулся, машинально уходя от прикосновения. Киришима, который привык распускать руки, огреб щелчок по лбу. — Ты опять завис. — Я читаю. — Ты держишь книгу вверх ногами, — фыркнула Ашидо. — Просто смотрел на чертеж под другим углом, — соврал Кацки. — Мне Айзава и остальные столько недопусков влепили, что некогда теперь с вами время тратить. А вот это уже ложью не было. Кацки не было всего десять дней, а ор поднялся такой, будто он полсеместра пропустил. А все из-за гребанного Мономы. Стоило вспомнить про Моному, как злость подняла голову разбуженной гадюкой. Хотя сейчас, несколько недель спустя, ярость все больше отдавала тоской. Кацки наконец вернулся к своей обычной — привычной! — жизни. Он так долго этого хотел, но теперь не мог избавиться от ощущения, что ему чего-то не хватает. Он знал, чего, но отказывался признаваться даже себе. — Земля вызывает Бакуго, — помахал ладонью перед его лицом Каминари, который явно потерял как страх, так и инстинкт самосохранения, — пожалуйста, ответьте. — «Пожалуйста»? Кто бы мог подумать, что ты знаешь такое слово, — вяло огрызнулся Кацки. — Слушай, бро, мы рады, что ты вернулся. Но… — Но? — Но с тобой что-то явно происходит, и мы волнуемся. — Со мной все нормально. — Ты по-прежнему держишь книгу вверх ногами, — заметила Джиро и, предвосхищая его возражения, добавила: — И не представляю, какие чертежи могут быть в учебнике английского. Ты сбегаешь каждый раз, когда речь заходит о твоей поездке в Луизиану. — Или о Мономе, — сказала Ашидо и обернулась к остальным. — Кстати, его последний пост с фоткой крокодила просто отпад! Блядь. Как же Кацки их ненавидит! Почему они не могут оставить его в покое? Он не хотел говорить о Мономе, потому что не хотел вспоминать Моному, но все равно никак не мог отделаться от мыслей о нем. Может быть, он попал под действие еще одного проклятия? — Я в библиотеку. — Что и требовалось доказать, — сказала Ашидо, закатив глаза. — Опять сбегаешь. — Не сбегаю я! Просто в отличие от некоторых мне надо заниматься. Ашидо угукнула и шумно отпила сок через трубочку. Джиро приподняла бровь и пожала плечами, мол, дело твое. Каминари в кои-то веки молчал, Киришима — тоже, и Кацки понадеялся, что они закрыли тему. — Привет! Видели, что Монома запостил? — спросил подошедший Серо. Дернувшись, Кацки поймал на себе насмешливый взгляд Ашидо, и пробормотал: — Ненавижу вас. Серо недоуменно почесал затылок: — А что я такого сказал?

***

Смс-оповещение о пополнении карты пришло около десяти вечера. Кацки уже час как буравил взглядом потолок, бросив попытки заснуть. «ВИЗА1975 зачисление 70000 иен НЕЙТО МОНОМА баланс 94987 иен». — Какого хрена?! — рявкнул Кацки. Мобильный, понятное дело, не ответил. Только три дня назад он всеми правдами и неправдами вытянул из Ашидо реквизиты Мономы — чтобы скинуть уже эту несчастную двадцатку и забыть об ублюдке, — и вот, пожалуйста. Видимо, Монома опять затеял какую-то интригу. Хотел бы Кацки знать, что творится в голове у этого психа. Рывком вскочив с кровати, Кацки оделся, сунул в карман бумажник и выбежал из квартиры. Адрес Мономы он помнил наизусть. Добрался до нужного дома в рекордные сроки и, задыхаясь от бешенства, забарабанил в дверь так, что та затряслась. Если бы он все еще мог взрывать предметы, то дверь бы разлетелась в щепки. Возможно, вместе с половиной дома. Хотя с чего он взял, что Монома вернулся из Америки? Может, тот остался в Новом Орлеане — постигать прелести магии вуду в компании этой Мадлен... — Так и знал, что это ты, — распахнув дверь, со вздохом сказал Монома. — Кто еще будет так ломиться в чужой дом посреди ночи? — Еще только одиннадцать. — Разве тебе не полагается спать и видеть десятый сон? По дороге сюда Кацки представлял, как схватит Моному за грудки и начнет трясти, пока не выяснит, какого хрена тот задумал. Но теперь, увидев Моному, он растерял всю решимость. Монома выглядел усталым — под глазами залегли темные круги, бледное лицо как будто осунулось. Волосы топорщились, рубашка с закатанными до локтей рукавами казалась мятой, несвежей. Над нагрудным карманом темнело пятнышко, словно Монома пролил кофе. Так мог бы выглядеть обычный студент, дедлайнящий со сдачей курсовой, но не колдун в седьмом поколении... — Ну, зачем пришел? — поинтересовался Монома, скрестив руки на груди. — Забери, — Кацки протянул ему конверт. — Что это? — Деньги за работу, что еще. Ты же… отработал. — Монома не сделал ни единой попытки взять конверт, и Кацки почувствовал, как изнутри поднимается волна злости. — Так и будешь стоять, как кретин? Ты же громче всех требовал, чтобы я не забыл с тобой рассчитаться! Монома потер висок, вздохнул и, чуть помедлив, посторонился. — Если хочешь что-то сказать — заходи. Не устраивай сцен перед соседями. Кацки собирался доходчиво объяснить придурку, что никаких сцен он не устраивает и устраивать не собирается. И уже набрал было в легкие воздуха... но кривая ухмылка Мономы заставила передумать. Нахмурившись, Кацки решительно перешагнул через порог. Внутри мало что изменилось, хотя яркий верхний свет полностью сводил на нет мистический антураж. То, что раньше казалось атрибутикой вуду, выглядело умело подобранными элементами декора. На этот раз Монома не повел его в кабинет, где устраивал мистические представления. Не пустил дальше прихожей. Прислонился плечом к стене, снова сложил руки на груди и уставился на Кацки равнодушным взглядом. — Я слушаю. Сказать Кацки, как оказалось, было нечего. Он уже жалел о том, что вообще вошел. Надо было швырнуть наглому тупице конверт и уйти. Но момент упущен. Кацки огляделся, прикидывая, куда бы положить деньги и гордо удалиться. Взгляд упал на узкий столик, на котором лежала всякая мелочь: ключи, вазочка с монетками, стопка квитанций, солнечные очки… Кацки шлепнул конверт с деньгами поверх бумажек. — Зачем ты пришел? — Монома провел рукой по волосам, убирая непослушную челку, которая все равно тут же опустилась на глаза. — Забери свои деньги, они мне не нужны. Кажется, Монома говорил что-то еще, Кацки не слышал. Он завороженно смотрел на очки. На свои солнечные очки. Те самые, которые так нравились Мономе и которые Кацки забыл в мотеле. Значит, Монома их забрал? Или, может, просто купил себе такие же? Кацки взял их со столика, поднес к глазам. Дужка слегка погнута, а вот знакомая царапинка на стекле. Нет, это определенно его очки. Монома что-то говорил — кажется, возмущался, что Кацки не уходит, или, может, злился из-за денег. Кацки стоял посреди прихожей, сжимая в руках очки, и не слышал ни слова. На него стремительным калейдоскопом обрушились воспоминания — все сказанные и, самое главное, невысказанные Мономой слова, все поступки, которые говорили громче любых слов, все полунамеки, недоговоры, провокационные реплики… «Я хочу эти очки. Потому что они твои». «Предпочитаю рвать отношения сам, а не ждать, пока это сделают другие». «Ты, наверное, ждешь не дождешься, когда мы снимем проклятие и ты от меня избавишься». «Утром ты вернешься к обычной жизни и забудешь эту поездку как страшный сон». «Наш герой никогда бы добровольно не передал никому свое проклятие»... — Ты не хотел никакой силы, — медленно сказал Кацки, чувствуя себя так, словно открывает неизведанный континент. — К тому же, никакой нормальный человек не назовет мое проклятие силой. — Ты что, назвал меня нормальным человеком? — выгнул бровь Монома. — Мне впору бы оскорбиться, но… — Ты не хотел никакой силы. Ты не знал, как снять с меня проклятие, и поэтому решил перевести его на себя. Не сказал, потому что знал: я никогда на это не пойду. А еще ты не хотел, чтобы я уезжал, но сделал все возможное, чтобы уехал. Потому что боялся, что будешь мне не нужен после того, как снимешь с меня проклятие. — Не понимаю, о чем ты. — Но на самом деле ты надеялся, что я останусь. — Ты бредишь, — с притворной жалостью сказал Монома. — Ты постоянно меня провоцировал, двусмысленно намекал… — О, было так забавно наблюдать за твоими мучениями! — ...и первым поцеловал. В ту ночь, когда мы приехали в Новый Орлеан. — Не помню такого. Кацки впился в него внимательным взглядом. Монома был притворщиком — хоть сейчас на театральные подмостки, но сейчас его искусственное безразличие трещало по швам. Словно чувств, которые на самом деле испытывал Монома, было слишком много, и с каждым сказанным Кацки словом они все сильнее проглядывали под маской. — Все ты понимаешь. Хоть и притворяешься, что тебе все равно, но нифига. Я же вижу, как ты на меня смотришь. — Да ты сама внимательность, — фыркнул Монома. — И как же я смотрю, о гуру психологии? — Как будто не хочешь, чтобы я уходил, но не можешь в этом признаться. Ты боишься. Боишься подпускать кого-то к себе, боишься, что тебе причинят боль. Поэтому ты все время пытался держать меня на расстоянии вытянутой руки. Поддевал меня, пытался оттолкнуть. Надеялся, что так это будет простой игрой. Но ты просчитался. И деньги ты поэтому вернул. Ты ко мне неравнодушен, — торжествующе заключил Кацки и уставился на Моному, ожидая его реакции. Он думал, что Монома смутится, но тот лишь наклонил голову набок, задумчиво его разглядывая. — О нет, — отозвался он. На его губах появился призрак улыбки. — Я вернул тебе деньги потому что знал: ты вспылишь и тут же прибежишь сюда. Это сэкономило мне массу времени и сил. Не пришлось писать твоим друзьям, выяснять у них твои адрес и расписание, не пришлось караулить тебя у подъезда. Ты пришел сам. — Фрейд недоделанный, — выдохнул Кацки, разжимая кулаки. — Как же я ненавижу тебя и твои попытки манипулировать. — Учитывая то, как быстро ты примчался, у меня для тебя две новости, — Монома усмехнулся, выдерживая паузу, и на Кацки накатило ощущение дежавю. — На этот раз, увы, плохая и хорошая. С какой начать? — С плохой. — У тебя ко мне чувства. И, пока ты не начал вопить на весь квартал, вот хорошая новость: они взаимные. Вот же сучий мудак. — Кстати, что там с моим, вернее, уже твоим проклятием? — поинтересовался Кацки. — Надеюсь, ты не взрываешь все вокруг? — Когда Монома не ответил, Кацки заглянул ему в лицо. — Ведь не взрываешь? — Ничего я не взрываю, — отмахнулся Монома. — Разве что иногда. Я же настоящий колдун вуду… — В седьмом поколении, помню-помню, — перебил Кацки и, фыркнув, впечатал его в стену, схватил за ворот рубашки и прижался поцелуем к сухим, обветренным губам. Монома и не думал возражать — наоборот со стоном приоткрыл губы и ответил на поцелуй. Вместо эпилога — Знаешь, что на самом деле странно? — спросил Монома, облизав ложечку. Кацки не ответил, и Монома продолжил: — То, что наше первое свидание состоялось уже после того, как мы вместе съездили в отпуск, трахнулись и эффектно расстались. Кацки молча закатил глаза. — Ты, как настоящая истеричка, хлопнул дверью и умчался в аэропорт. Если это не эффектная точка в отношениях, то я даже не знаю... — У нас даже отношений не было. — Ешь свой пирог. Иногда лучше жевать, чем говорить, — Монома сердито стукнул ложечкой по кромке стакана, и тот издал мелодичный звон. — Ты портишь всю романтическую атмосферу. А ведь я, между прочим, приготовил тебе сюрприз. Улыбка Мономы заставила Кацки опасливо отодвинуться. Давненько он не видел этого маньячного выражения лица. — Я не люблю сюрпризы. — Тебе так кажется, — отмахнулся Монома, нагнулся и достал что-то из сумки. На столе оказался небольшой, в ладонь, сверток, перевязанный обычным серо-коричневым шпагатом. — Открывай, тебе понравится. Кацки осторожно дернул за бечевку и развернул мешковину. Внутри оказалась статуэтка вуду, один в один похожая на ту, которую Кацки разбил в антикварной лавке древностей. — Твоя ж мать! Казалось, фигурка обожгла даже сквозь слой грубой ткани. — Осторожно, не урони, — как ни в чем ни бывало сказал Монома. — Это тоже настоящий артефакт. Нашел его на чердаке, когда разбирал оставшиеся от бабки коробки. — Зачем ты притащил сюда эту хрень?! — Ну, это показалось мне очень символичным. Ведь именно из-за статуэтки вуду мы и встретились. Кацки осторожно, словно гранату, положил статуэтку на стол. — Убери ее от меня подальше. — Ни капли романтики, — Монома с притворным разочарованием щелкнул языком. — Не ценишь ты мои порывы. Он потянулся к статуэтке, но убрать ее не успел: в эту секунду раздался громкий окрик. — О, Монома-кун! Я как раз хотел тебе позвонить! — К столику, за которым они сидели, подскочил мужчина. Его светлые волосы покрывало такое количество геля, что Киришиме и не снилось. — Твоя работа произвела фурор. Вся кафедра под впечатлением! Сам Хаяо-сенсей бы позавидовал! Когда ее издадут, твое имя сотрясет мир аналитической психологии! — Прекрасные новости, сенсей, — сказал Монома. — Впрочем, я и не сомневался. Подумать только, и этот ублюдок называл Кацки самоуверенным... — А это, наверное, тот самый Бакуго-сан? — Прилизанный перевел взгляд с Мономы на Кацки. — Вы должны гордиться своей причастностью. — Что? — Ну как же, если бы не ваш «особый» случай, описанный в научной работе Мономы-куна, то не было бы и этой блестящей работы. Когда эту работу издадут, вы станете настоящей знаменитостью! Прилизанный только что не светился восторгом, а Кацки, кажется, готов был вспыхнуть от ярости. — Ты! — взвыл он, повернувшись к Мономе. — Ты обещал мне, что больше никаких разводов! — Разводы? — переспросил прилизанный. — Кто разводится?. — Я все объясню, — замахал руками Монома, но Кацки не слушал. Перед глазами возникла красная пелена. Он встал, с грохотом опрокинув стул, и… ...стоящая на краю стола статуэтка покачнулась. Кацки наблюдал за тем, как она, словно в замедленной съемке, падает на пол и разбивается на десятки осколков. Повисла тишина. — Что ж, — первым нарушил молчание Монома, задумчиво потирая подбородок, — интересно, от какого проклятия придется избавлять тебя в этот раз.

КОНЕЦ ?