динозаврики.

они – разношерстная компания людей, ещё вчера бывших по всем законам мироздания детьми, одним словом – пиздюки, которые живут в ссаной однушке которая держится на честном слове крошащегося фундамента и заваливающихся набок к земле-матушке (или в ад к черту) стен, работают практически впустую, не покладая рук, пытаются хоть какие-то тропинки к своей цели найти или хотя бы пару зацепок, но все раз из раза рассыпается в труху. пиздюки эти не спят по несколько ночей к ряду, и это становится их новой ебучей дурной привычкой на пару (читать: под руку) с кофеманий, лишь бы выиграть себе ещё пару часиков работы (в пустую). у двоих из них – у близнецов, отсыпающих яд и колкости направо и налево при любом удобном случае – постоянно кровят пальцы, снова о дурных привычках, увы; уже практически не получается нормально держать в руках карандаши и ручки из-за боли, которая неизменно сопровождает попытки записать что-нибудь, а о том, чтобы банально открыть йогурт, речи уже не идет, кстати, пластыри ничерта в этом пиздеце не спасают. одна до сих пор не может успокоиться после смерти отца, с которым даже попрощаться не вышло нормально, не получилось увидеть его в последний раз, да и что, в конце концов, – думает, когда о другом уже не получается, – эти размытые слезами воспоминания бы дали ей? иногда, примерно в то время, когда нервы сдают, её кроет истерикой, как чертовой лавиной, и тогда не получается смотреть в зеркало (в них вообще здесь мало кто смотрит), а от вида братьев, так чертовски похожих на него, словно ломаются все ребра разом, и тогда все прозвища теряют смысл. как и мир распадается на белый шум и пустоту. шум белый-белый, как первый снег, как волосы девочки-пересмешницы с тысячами масок на руках, выгоревшей, точно спичка. справедливости ради, девочка эта старается не опускать руки, и именно она постоянно пытается заклеить чужие пальцы пластырем с идиотскими рисунками, которые слишком больно напоминают о счастливом детстве, о тех, кого она возможно никогда больше не увидит. иногда ей хочется кричать до тех пор, пока голос не охрипнет до рваного шепота, или ударить кое-кого до крови, до содранных костяшек, до безумного смеха и горьких слез, но она не позволяет себе этого и не позволит до тех пор, пока сама верит в то, что все, что они делают, они делают не зря (жаль, но лишь пока что). если говорить о тех, кому не жаль, и о тех, кто не жалеет, то нужно говорить о пареньке с волосами цвета засохшей крови (в другое время эта ассоциация показалась бы другим очень эстетичной, увы, но не теперь), который уже много лет (чуть ли не с самого рождения) живёт в аду, но все еще не смог до конца привыкнуть к нему и к тем, кто в нём может обитать, а потому и старается вечно первым оскалить острые зубы в ядовитой улыбке, ведь, как известно, если чувствуешь угрозу, то напасть нужно первым. а еще первым нужно придумать повод выпить, который не будет звучать, как выстрел револьвера в грудь или висок (ох уж эти предпочтения и нравы), повод расслабиться и улыбнуться лишний раз, чтобы все, что они имеют, не полетело в миг к ебени матери, чтобы не сойти с ума (несмотря на то, что причин сойти с ума у всех здесь дохера и больше). как никто другой это стремление понимает девчонка с дурацким, по её скромному мнению (которое, между прочим, подпирает потолок, (других объяснений, как он до сих пор не обвалился ни у кого нет)), именем. ей тоже не привыкать к аду, но тут наверное больше помогает способность адаптироваться. а еще умение затыкать зверя, который сидит внутри и рвется наружу; зверя, который воет до сорванной глотки, когда инстинкты трещат громко, как раскаты грома. инстинкт самосохранения, к примеру, который у других, кажется, атрофировался в край. иначе никак не объяснить, почему никто из прочих не волнуется даже о том, чтобы взять с собой на балкон куртку в пять часов холодного декабрьского утра, чтобы не слечь с ангиной или воспалением лёгких, которое лечить будет некому (и нечем, следует признать). но покурить утром – святое право каждого, и пусть каждый делает это так, как хочет или знает. потому что эта пагубная привычка (иногда поделенная на двоих и объятия, которые нихера не греют) остаётся последним ограждением нервной системы от падения вниз, как падают в этой холодной квартире иконы со стен (где твой бог, когда он так нужен?). в любом случае, воспаление легких – это не так уж и страшно, особенно если куда страшнее думать о том, что каждый здесь хранит под ключицами мольбы о скорой смерти, но просто молчит об этом.