динозаврики.

Бенедикт росла, слушая сказки о безымянных высотах. Рейд мог часами рассказывать о полëтах — своих, чужих, первых и последних; об ощущении свободного падения при первом прыжке с тяжëлым парашютом за спиной, о неожиданных поломках и устройстве самолëта, вертолëта, истребителя. Бенедикт с детства практически наизусть знает механизмы лëтного транспорта и то, что Рейд Рид — человек, взявший маленькую девочку под своё крыло — умел находить выходы из самых сложных ситуаций и всегда был отличным пилотом. жаль, что времена менятся. Рейд Рид — невероятный человек со странным именем — умер несколько лет назад, а Бенедикт выросла, храня под рëбрами кладбище невзлетевших самолётов. у Миллер волосы коротко обрезанные, лежат в вечном беспорядке, три спички в кармане пиджака и прекрасная память, из-за которой она помнит все слова неназванного отца о небе, все интонации хрипловатого голоса, и сейчас от этого больно до невозможного. у Миллер чувства спутались в комок, превратились в хаос; у неё в упаковке из-под шоколадки три последние сигареты и никакого понятия о личном пространстве. Бенедикт хочет улететь куда-нибудь далеко, подняться на безымянную высоту в ревущем самолёте, но получается только убегать по ночам от полиции, ловящей нарушителей комендантского часа, на самое высокое место в городе — на стены, душащие его в кольце. хочется убежать из лабиринта серых зданий и переулков куда-нибудь к ярким звëздам и наблюдать за всем свысока. абсолютно не хочется полночи путаться в жарком одеяле, безуспешно пытаясь уснуть, и гнать, гнать, гнать от себя мысли и одиночество, окутавшие всю комнату невидимой и цепкой паутиной. не хочется заниматься самобичеванием по поводу и без, находясь под властью бессонницы. не хочется наутро медленно опустошать автомат с кофе и кривиться от горечи, осевшей на языке, считая про себя пульс. лучше уж спрятаться за холодный бетон, затаиться, согнувшись в три погибели, и хоть немного поспать, сидя на холодном полу. да, так определëнно лучше. поэтому Бенедикт снова здесь. она шатко сидит на старых некрепких перилах, подставив лицо прохладному ночному ветру. город внизу переливается цепочками незатухающих огней, приковывает к себе взгляд, и Бенедикт замирает каждый раз, глядя на него. там, где-то в сплетениях улиц, где обычно кипит жизнь, нет ни одного человека, только изредка слышны отголоски сирен патрулирующих машин. и Миллер, легко болтая ногами над пропастью чувствует, как самолëты под рëбрами тихо скрипят колëсами, оживая.