Всё в жизни бывает

Комната замерла. Воздух стал густым и тяжелым, словно перед грозой. Клаус, высокий и широкоплечий, стоял в дверном проеме, заслоняя собой свет из коридора. Его взгляд, холодный и острый, как лезвие, скользнул с перепуганного лица дочери на Огрона, который инстинктивно встал, сжимая в руках пустую кофейную чашку, словно это могло послужить ему хоть какой-то защитой. Папа... – начала Рокси, и ее голос прозвучал тонко и беспомощно. Она сделала шаг вперед, пытаясь заслонить собой Огрона, хотя понимала всю абсурдность этого жеста. Клаус медленно вошел в комнату. Его молчание было страшнее любого крика. – Рокси, – наконец произнес он, и ее имя на его устах прозвучало как приговор. – Объясни. Кто этот... молодой человек? И что он делает в твоей спальне в десять утра? Огрон, почувствовав, что ситуация требует от него хоть какой-то инициативы, попытался выпрямиться, хотя вид у него был все еще помятый и не отдохнувший. – Здравствуйте, сэр. Меня зовут Огрон. Я... друг Рокси. – Друг? – Клаус усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья. – Интересный способ наносить дружеские визиты. Приходить ночью, пьяным, и валяться в постели у моей дочери. – Он не валялся! – вспылила Рокси, ее страх начал сменяться обидой за несправедливые обвинения. – Он был не в себе! Он приехал, потому что ему некуда было больше пойти! Разве нельзя проявить немного сострадания? – Сострадания? – Клаус смерил Огрона презрительным взглядом. – К нему? Я знаю его тип, Рокси. Безответственные парни, которые пьют, чтобы забыть о своих проблемах, а потом приползают к тем, кто их пожалеет. Ты для него – удобное плечо, чтобы поплакаться. Больше ничего. Огрон сжал кулаки. Слова Клауса били точно в цель, задевая самое больное. Он и сам так о себе думал порой. Но видеть, как из-за него унижают Рокси, было невыносимо. – Сэр, с вашим разрешения, – его голос, хриплый с утра, прозвучал тихо, но твердо. – Вы не знаете меня. И не знаете, что между нами. Рокси – не просто «удобное плечо». Она... она намного больше. Рокси посмотрела на него, и в ее глазах вспыхнула искра надежды. Он стоял и защищал их. – А что между вами? – Клаус скрестил руки на груди. Его поза говорила о том, что он не отступит. – Просветите меня. Что это за связь, которая позволяет врываться в чужой дом под покровом ночи? Огрон перевел взгляд на Рокси. Он видел ее бледное, испуганное лицо, широко раскрытые глаза, полные мольбы и ожидания. И в этот момент все его сомнения и похмельный туман рассеялись, уступая место кристальной ясности. – Она – единственный человек, с которым я могу быть собой, – сказал он, глядя прямо на Клауса. – И да, вчера я был пьян и совершил ошибку, что приехал сюда так поздно. Но я приехал к ней, потому что знал – только здесь мне будет безопасно. Только она не станет меня судить. И если за это нужно нести ответственность – я ее понесу. Но не позволяйте мне становиться между вами и вашей дочерью. Она вас любит. И я не хочу быть причиной вашей ссоры. В комнате снова воцарилась тишина. Гнев в глазах Клауса поутих, сменившись натянутым, недоверчивым любопытством. Он смотрел на этого молодого человека, который только что из жалкого пьяницы превратился в нечто большее – в человека, готового держать удар. --- Машина мчалась по загородной трассе, увозя Блум и Валтора от дома, который больше не был домом. Блум сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на мелькающие деревья, но не видела их. Перед ее глазами стояли искаженные яростью лица ее родителей. «Ты больше не наша дочь!» Эти слова эхом отдавались в ее сознании, вызывая странную, леденящую пустоту. Не было боли, лишь оцепенение, как после сильного удара. Валтор не сводил глаз с дороги, но все его внимание было приковано к девушке рядом. Он видел, как она сглотнула, как ее пальцы судорожно сжали край куртки. – Можно остановиться? – тихо попросила она, не поворачивая головы. – Просто... ненадолго. Валтор тут же свернул на ближайшую смотровую площадку. Машина замерла. Внизу расстилался весь город, маленький и безмятежный в лучах утреннего солнца. Блум вышла из машины, подошла к самому краю и, обхватив себя руками, сделала глубокий, прерывистый вдох. Плечи ее задрожали. Валтор подошел и встал рядом, не касаясь ее, давая ей пространство, но будучи готовым в любой момент подхватить. – Они... они сказали, что я не их дочь, – прошептала Блум, и ее голос сорвался. – А что, если они правы? Что если во мне что-то не так, раз они... раз они могут так легко меня отбросить? – Они не правы, – твердо сказал Валтор. Он повернулся к ней, загораживая ей вид на город, заставляя встретиться с его взглядом. – Слушай меня, Блум. Их слова – это отражение их собственной ущербности, а не твоей. Ты не виновата в их холодности и тщеславии. – Но почему тогда так больно? – в ее глазах стояли слезы, готовые хлынуть в любой момент. – Если я знаю, что они плохие, почему мне кажется, что у меня вырвали кусок сердца? – Потому что ты – живой человек, способный любить, – его голос смягчился. – Ты скорбишь не по ним, а по тем родителям, которых у тебя никогда не было. По той любви, которую ты заслуживала, но не получила. Одна слеза скатилась по ее щеке, затем другая. Она не рыдала, просто молча плакала, глядя на него, и в ее взгляде была такая беззащитность, что у Валтора сжалось сердце. – Ты не одна, – сказал он, наконец, нарушая дистанцию и кладя руку ей на плечо. – Ты поняла? Ты больше не одна. У тебя есть я. И другие, кто видит тебя настоящую. Сильную. Невероятную. Блум закрыла глаза, позволив его словам и теплу его руки стать якорем в бушующем море ее боли. Она сделала еще один глубокий вдох, и на этот раз он был более ровным. – Я свободна, – тихо произнесла она, как бы проверяя звучание этих слов. Они казались одновременно и пугающими, и полными неизведанной надежды. – Да, – подтвердил Валтор. – Свободна выбирать свою собственную семью. Ту, которая будет ценить тебя по достоинству. Он не стал торопить ее. Они стояли так молча, пока ее дыхание не выровнялось, а слезы не высохли на ветру. Предстоящий путь был долгим и непростым, но впервые за долгое время Блум чувствовала, что идет по нему не в одиночку.